Слайды кончились.
С раздвинутыми шторами в студии стало неприютно, холодно.
Глава одиннадцатая
ОВРАЖНАЯ, № 5
Брякнул телефон. Вадим Петрович подошел к нему, снял трубку.
— Я слушаю. — И он слушал, как поквакивает в трубке, держа ее несколько на отлете. — …Да и сейчас он здесь!
Определенно, речь шла о ком-то из студийцев. Все насторожились. Валерик посмотрел на Рафаила — тот вжал голову в плечи, наверно, догадался, что разговор о нем.
— Нет, ходить не запрещу, не могу запретить… У нас тоже программа…
Валерику стало жаль Рафаила: уже звонят из школы, узнали, что здесь, запрещают почему-то.
Вадим Петрович положил трубку, подошел к Валерику… Кольнуло тоскливо: про него говорили. Что же он такого натворил? Чувякиш?..
— Звонят вот, — виновато развел руками Вадим Петрович. — Что у тебя с математикой?
— Ничего особенного, — сразу немного отлегло от сердца, думал, что-нибудь гораздо худшее.
— Ничего, считаешь? Стало быть, две двойки подряд — привычное для тебя дело?
— У них математичка — врагу не пожелаешь, — сказал Слава Кузовлев, хотя учился в другой школе и математичку мог знать только понаслышке.
— Когда я учился в восьмом, тоже перебивался с двойки на тройку, — вдруг заявил Вадим Петрович. — По литературе, истории, правда, хорошо. Как у тебя, кстати, по гуманитарным?
— Нормально, — сказал Валерик.
— Я так и думал. Наверно, у тебя склад мышления такой, гуманитарный, что ли. Вот и у меня тоже. Еще в четвертом классе учительница про Куликовскую битву рассказывала, но и сейчас помню эту битву во всех деталях, будто не за партой сидел, а был непосредственным ее участником, потому что и само поле Куликово, и людей, и одежду — все в красках представлял, в картинах.
Вадим Петрович начал рассказывать, как именно представлял. Одна картина сменялась другой. Мчалась с копьями наперевес русская конница. Навстречу татаро-монголы, ветер развевал гривы лошадей, небо застила туча воронья, нетерпеливо ждущая кровавого пира. Звенела булатная сталь, ржали кони, схватившись за живот, падал на всем скаку грузный татаро-монгол и орал проклятья на своем татаро-монгольском языке.
Вадиму Петровичу легко удавалось писать картины словами. И картины эти он исполнял в своей манере, ничуть не похожей на суховатого, сдержанного в цвете Васнецова, писавшего, как известно, на темы русской истории.
Валерик надеялся, что Вадим Петрович, увлекшись рассказом, забудет о неприятном телефонном разговоре, но ничего подобного! Круто остановив поток своего красноречия, сказал:
— Есть у нас хоть кто-нибудь, кто в математике соображает?
— Лилька — она в школе «недовинченных» учится.
— Имени Леонардо да Винчи, — поправила Лилька. — И вообще у нас уклон эстетический.
— Не первоклашка, — сказал Валерик, — сам как-нибудь справлюсь.
— Это еще лучше, если сам.
А потом они сидели вдвоем, Валерик и Лилька, в дальнем классе, вдвоем, если не считать «Умирающего раба».
— Я тебе и в самом деле могу помочь, — сказала Лилька. — Мне ничего не стоит.
— Вот еще…
Валерик безразлично смотрел на гипсовое изваяние. «Раб» умирал долго, покрылся пылью, а все умирал, помня постоянно о том, что умирать надо красиво, ведь люди же смотрят.
Когда Лилька начала складывать краски, собираясь домой, в класс заглянул Дима.
— Валер, пойдешь с нами? Дельце надо одно провернуть.
— Какое еще дельце?
— Рафе сегодня дрова привезут…
«Я тут при чем?» — хотелось сказать Валерику, но Лилька перебила его:
— А меня возьмете с собой, мальчики?
— Ты что, дрова умеешь колоть?
— Подумаешь, дрова! Отец меня на рыбалку и на охоту берет, а там и не такое приходится…
Рафаил жил в доме номер пять по улице Овражной. Дом этот ничем не отличался от стоящих рядом, с резными окнами, с крыльцом, неровным, как ладонь. У дома палисад с единственной яблоней-дичком.