Валерик и Дима ну хохотать.
— Сейчас увидишь, — пообещал Дима и начал с ходу просвещать Рафаила, рассказывая ему об импрессионистах, которые любили писать городские пейзажи.
Диме больше всего нравился Утрилло. Утрилло не писал парадных площадей, бульваров и знаменитых соборов — ему больше нравились старые заброшенные улочки. Если бы он жил в их городе, то, наверно, как и они, любил бы шататься по Тихвинской. Валерику тоже нравился Утрилло. Интересная техника: несколько неаккуратных мазков — и перед вами мельница. Приглядишься к ней — и вдруг покажется, что это крикливо одетая, смешная старуха.
Они шли по Тихвинской, и Валерик даже немного гордился, что смотрит он на эту улицу не пустыми глазами, а понимает. А вот Рафаила надо было давным-давно привести в студию. Сейчас за этим перекрестком…
Дома стояли на месте, но ребята не узнавали в них своих старых знакомых. От крыш и до самых фундаментов сыро бил в глаза ядовитый сурик. Покрасили. Спрятали Франта и Гимназистку в глухую темницу сурика, и теперь они задыхались под панцирем. Бабушке едва ли повезло больше. С нее бесцеремонно содрали все ее старомодные, затейливые украшения, забрызгали густо подсиненной известкой — получился издевательский цвет поношенных джинсов.
— значилось на доме. —
— Мрак! — безысходно вздохнул Дима.
— Может, Вадиму сказать.
— Поздно. Дело сделано.
— Что вы стоите как дураки? — Рафаил не понимал перемены их настроения. — Ну, ремонт сделали, ну и что?
Валерик и Дима молчали: как ему объяснить?.. А может, не надо объяснять? Может, лучше иногда кое-чего не видеть и кое-чего не замечать? Может, так спокойнее, не будет лишнего повода расстраиваться?
Не так давно вышли из студии, устроились с альбомами на лавках по краю площади перед ДК, в сквере. Раньше Валерику казалась площадь пустынной. Ветры обдували ее со всех сторон, он прятал нос в воротник, норовя проскочить это место, а на памятник и глаз не поднимал. Памятник воспринимался как-то отдельно, по частям: то постамент выхватывался взглядом, то часть крылатки. Вадим Петрович посадил их с Димой на лавку, откуда были видны и ДК, и площадь, и памятник. Смотрели на много раз виденное, и открывалось новое: все в этом уличном пейзаже существовало нерасторжимо. Даже облака над поэтом, хотя они летучи и непостоянны, были необходимы при том освещении и ракурсе. Они плыли, но казалось, это Пушкин идет, чуть склонив голову, непреклонный, гордый и одинокий. Сама собой являлась мысль, что Пушкин будет всегда, вопреки дантесам.
Когда, спустя несколько дней, они снова пришли на свою лавку, все было не так. Не сразу и поняли, в чем причина. А причина была в том, что на площади возникло нечто инородное. Какой-то странный предмет. Ребята подходили к нему с опаской, будто место вокруг него было заминировано. Долго гадали, что этот предмет может обозначать. Труба, покрашенная ядовито-зеленой краской, сверху приварены языки листового железа. Немного придя в себя, Вадим Петрович побежал куда-то, вернулся же совершенно удрученным. Это «Каменный цветок», сказал он. Бедный, бедный Бажов. Знал бы, что такое сотворят, не писал бы свой сказ. Две тысячи заплатили халтурщику, фонды некуда потратить. Вадим Петрович ругался с директором ДК, с главным архитектором города, но потом отступился, узнав, что халтурщик — не кто иной как Малкин, его хороший знакомый.
Так часто бывает: стоит упомянуть человека — и он тут как тут. Не стоило Рафаилу поминать Лимона.
Лимон выступал в фуфайке и в джинсах. Обновка зависти у Валерика не вызвала, — привычно схватила тоска при мысли о всех этих, как говорит Алик, «джинсовых делах». Лимон редко ходил один, и теперь его сопровождали двое.
— Держи кардан, — лениво, с добродушной ухмылкой здоровался Лимон. Когда Валерик подал руку, тот вдруг резко замахнулся своим «карданом». Хотя прием был старый, как кости мамонта, не отшатнуться было нельзя. — Испугался, да? Эх, чумарик, думал, врежу?
Определенно Лимон привязывался.
— Ты пионер? — спросил он, притворяясь серьезным, — или уже комсомолец?
Спутники Лимона засмеялись.
— Ну и что?..
— Что же ты ведешь себя недостойно этого высокого звания? Ай-я-яй, — и укоризненно покачал головой. Он и зимой ходил без шапки, шапку заменяли волосы: особые, тонкорунные, они мелко кудрявились. Валерик всегда думал, что такие волосы должны расти на какой-нибудь необыкновенной голове. — Ты когда Алику долг отдашь?
— Долг?..
Взгляд Лимона ничего не выражал, глаза словно затянуты непроницаемой пленкой.