— А почему «полтинник»? — спросил Валерик. — Я еще Лимону десятку давал.
— Лимон мне ничего не говорил.
— Бандюги! Вы все заодно: и Лимон, и ты! И Али-Баба! Хотите, чтоб я у родителей крал?
— Что? Что ты сказал? — Алик догнал Валерика, больно схватил за плечо. — Я те дам Али-Бабу!..
Но тут просигналила мебельная машина. Алик обернулся, увидел ее, выпустил Валерика, потеряв к нему всякий интерес.
Глава пятнадцатая
СТУДИЯ
Вадим Петрович наборматывал над Валериком:
— Через силу не получится… Брось, отложи. В лучшем случае напряженная ложь вместо правды. Не годится… Только от души, свободно… А может, натюрморт? Тебе удаются они. Зря, зря ты их недооцениваешь. О, натюрморт таит в себе бездну возможностей! Смотришь на старый натюрморт, где убитая дичь, роскошные фрукты, о чем возникают мысли, какое настроение? Так, вероятно: ничто не вечно, братцы, под луной, скоротечна жизнь. Или посмотрите на того же Сезанна. Думаете, фактуру не умел передать? Яблоки, фарфор, стекло — все словно из одного вещества. Видимо, докапывался до основы, искал что-то общее, какие-то первичные атомы, из которых все состоит. Что, казалось бы, краски?.. Малюем и не особенно думаем… Ну меньше на что-то похоже, больше. Да нет, мыслим цветом, как музыкант мыслит звуками, математик формулами. — И голос его, набрав силу, зарокотал на всю студию стихами:
Валерик раньше прохладно относился к натюрморту. Конечно, если видеть в нем случайный набор предметов — тогда скучно, неинтересно. Но вот сейчас смотрит и видит, что яблоки и тускловатый керамический кувшин, и черная бутылка, и фарфоровая чашка с сахарницей, и смятое полотно скатерти — все не случайно соседствует друг с другом. Между всеми этими предметами есть симпатии и антипатии, какие-то отношения между ними. Ансамбль, в котором каждый играет свою партию, а в результате единое сложное звучание. И все в мире связано так, ничто не существует отдельно. Стоит только самый пустяковый предмет переставить с одного места на другое, как что-то изменится в этом мире.
Раз Вадим Петрович затеял такую игру. Притащил из кабинета директора кресло, поставил его в середину комнаты. В кресло посадил Рафаила, ребятам же даже и стульев не дал, выстроил перед ним.
— Кто ты? — спросил он у Рафаила.
— Король, — не задумываясь ответил тот, сразу сообразив, в чем суть игры.
Потом всех ребят посадил на стулья, а Рафаила поставил отдельно ото всех в дальний угол, где горой были навалены подрамники и старые холсты.
— А теперь кто ты?
— Мышка, наверно, или насекомый.
Вслед за ним и ребята пробовали занимать разное положение и место в пространстве: у торца стола, посредине или под ним, в центре класса или у стены, — и все замечали, что чувство уверенности в себе меняется, зависит от того, в какой точке ты находишься, с кем, с чем по соседству.
…Все Валерику казалось неудобным: стул расшатан, планшетка на коленях лежит неловко. Кто мимо пройдет — обязательно заденет, как будто здесь, в студии, ему нет места, чужой, случайный.
А надо было работать серьезно и торопиться. Вадим Петрович завел папку, в которую отбирал лучшее. Эта папка должна была отправиться в Чехословакию на выставку в Музей детского творчества. Листы откадрированы, ровно обрезаны, наклеены на плотный картон. В папке уже были многие из ребят: Дима Мрак, Слава Кузовлев, Аркаша. Даже Лошадиный Рафаэль и тот проник со своей единственной темой. Валерик начал терять надежду, что попадет в эту папку.
Может быть, он неудачно сел? Как раз перед ним Алик. В последнее время Алик редко бывал в студии. Однажды — это уже после того как они побывали в мастерской у Лунина — к Вадиму Петровичу пришли родители Алика, элегантно одетая молодая мама и молчаливый при маме папа. Они долго беседовали в фойе под пальмами о даровании сына, о перспективах, с этим дарованием связанных, и, кроме того, осторожно поинтересовались, сколько зарабатывают художники. Вадим Петрович сказал, какой у него оклад. Видимо, названная сумма не привела в восторг родителей Алика, поэтому в дальнейшем они не очень настаивали, чтобы сын посещал студию.