Глава шестнадцатая
БУДЕТ ТАК ВСЕГДА
По утрам в комнату, входило солнце. Вначале только несмело кралось по стенке, но день прибавлялся, и оно пробивалось теперь сквозь занавески, бросая на угол легкие ажурные тени. Стоявшая на окне гортензия проснулась: кулачки-почки разжались, топорщились к свету крепкие буйно-зеленые листки.
Можно, не вставая с постели, протянуть руку за альбомом — в нем карандаш, — пока мама не позвала завтракать, сделать пару набросков.
Валерик слышал, как мама сказала:
— Наш мальчик, кажется, встал.
— Уже работает, — сказал папа и выключил динамик, вещавший сладкими голосами «Доброго утра».
В последнее время он стал проявлять заметный интерес к тому, что делает сын. Выбирал, что ему нравилось, наклеивал на стены. В коридоре висел «Профессор Табаков». Голова яйцом, жиденькие усики, хитрые под очками глазки. Встречал всех, кто переступал порог квартиры, плутоватой улыбкой. И все обязательно в ответ ему улыбались. В большой комнате на видном месте — «Самоварище» — лучилась, бликовала веселая звонкая медь.
В студии Валерик бывал теперь почти каждый день. Часто засиживался со взрослыми и часто, очень часто, кто-нибудь говорил: «Смело!» Вадим Петрович загадочно улыбался: подождите, еще не то выдадим.
И Валерику явились — нив каком он их сне не видел — странные жители иной планеты. Так зримо, так реально он их представлял, что уверовал, существуют где-то, в каком-то, может, подпространстве. Никто о них не знал, а ему удалось увидеть. Стена, отгораживающая их мир, была глухой и непроницаемой, но вдруг раздвинулась. Это волшебное его состояние, однако, могло заглохнуть. Надо торопиться: писать и писать. И явился, сошел с листа, стал добрым приятелем инопланетянин Фромм, они с ним бродили по планете Магма, Валерик знакомился с ее обитателями. Знакомьтесь, это Грустюк. «Грустюк мечтающий и свет излучающий». Рогатая голова, полупрозрачная пелерина крыльев, глазки крохотные, зеленые, очень грустные и очень добрые. А этого мохнатого симпатягу зовут Мышук. Это — «Склюзис многоголовый».
— Я не знаю, как это происходит, — говорил Вадим Петрович, — может, физики откроют когда-нибудь какой-нибудь новый вид энергии, которым художники давно уже и пользуются. Сами посудите: висит картина в музее, висит сотни лет. Сколько людей смотрит. И в этой картине — радость, скорбь!.. оттенки самых сложных переживаний. Действует!.. Объединяет!.. Откуда? Что?
Валерик приходил из студии на подгибающихся ногах, голодный, перепачканный в краске, счастливый. Мать ворчала: запустил уроки. Отец осторожно возражал ей:
— Неизвестно, что еще важнее. Вдруг правда талант? Вадим Петрович зря ведь не будет говорить.
А однажды отец достал с антресолей гитару, вытер пыль, сидел, робко пощипывая струны.
— Нет, ничего не получается, забыл.
— Ты разве что-нибудь помнил? — усмехнулась мама.
— А то ты не знаешь, что я занимался в ансамбле. Хотя мне почему-то всегда третья партия доставалась — басы. Ах, как мы играли «Березоньку»! Как играли! Душа вон! И «Аргентинскую мелодию». — Он построил аккорд, коснулся басовых струн. — Эх, одному все равно не сыграть.
Глава семнадцатая
ВАДИМ ПЕТРОВИЧ
В среду Валерик не был в студии, готовился к контрольной, но воскресенье — законный студийный день — пропускать уж никак нельзя.
Торкнулись с Димом Мраком и Рафаилом в дверь — закрыто. Рановато пришли, встали у окна в вестибюле на третьем этаже.
Валерику хотелось спросить про Лильку, была ли она в среду, но он не отважился, боясь обнаружить какое-то особое к ней отношение.
Внизу, по площадке, колобком прокатился Слава Кузовлев, за ним крупными шагами прошествовал Аркаша.
— Что стоите? — спросил Слава.
— Закрыто.
— Как это? — Слава не поверил, пошел сам убедился. И Аркаша вслед за ним подергал дверную ручку.
Некоторое время площадь была пустынна, одиноко реял над ней каменный Пушкин.
— Парни, — сказал Аркаша, — а цветок где?
— Только увидел? — сказал Слава, — Его еще вчера убрали.
— Кто убрал?
— Фотограф распорядился.
— Какой еще фотограф?
— Который альбом делает к юбилею города. Хотел Дворец снять, а у него никак не кадрируется — с какой стороны ни зайдет, всюду цветок торчит. Как фига.
На площади появился директор ДК Николай Васильевич в бобровой шапке, при портфеле. Просеменил к центральному подъезду. Не прошло и минуты, а он уже здесь, на третьем этаже.