— Мама Вовы Коростелева беспокоит… Ну, как они?
— Ну как… — потер лоб Сергей Юрьевич. — Уехали, проводили их. Что еще?.. Будем ждать сообщений.
— Когда с ними Валерий Федорович, я спокойна.
— Валерий Федорович да, хм, конечно… Он ведь всю Сибирь, Дальний Восток пешком исходил… Только он не поехал.
— Как не поехал?
— Он и не собирался.
— С кем же н а ш и дети?
— Андрей руководителем, Андрей Старков.
— Я спрашиваю, из взрослых кто?
— Андрей, я сказал.
— С ума сошли! — охнула трубка. — Тот самый, который ломал ключицу?
— Ключицу?.. Насчет ключицы, простите, не знаю, — сознался Сергей Юрьевич.
— Не знаете?! — Интонация была довольно едкой: директор школы — и не знает, а она вот знает.
— Вчера, между прочим, было собрание, специально для родителей, — нашелся Сергей Юрьевич, — надо было прийти — тогда бы никаких вопросов не возникало.
— Какое еще собрание? — Гнев мамаши Коростелевой перекинулся на сына. — Скрыл ведь, паразит! Знал, что без взрослых не отпущу! — В конце разговора, как бы извиняясь за резкость тона, сказала: — Я что беспокоюсь: прогноз обещали, вы слышали?..
Тихий голос Сергея Юрьевича обрел обычную, действующую, как гипноз, мягкость.
— Никакой причины, я думаю, для беспокойства нет. Маршрут выбрали несложный, как раз для новичков, едут налегке. К тому же есть договоренность насчет ночлега. Ждут их в Выселках и в Рудном. Прогулка, по существу, а не поход.
Тотчас он направился в мастерскую к Валерию Федоровичу. Интересно, что еще за история с ключицей? Почему он ничего не знал? Н-да, хлопот с этим турклубом!.. И Коростелева… Зачем же так? Будто специально, чтобы испортить настроение. Пусть, однако, не обольщается, не удалось. Настроение у него еще со вчерашнего дня безнадежно испорчено.
Вчера, часов около двух, был звонок из райкома.
— Не ожидал, ха-ха, вот не ожидал! — смеялся в трубку Лесько.
Сергей Юрьевич сразу почувствовал какой-то подвох. Сказал не без раздражения:
— Ну, говори, не тяни кота за хвост. Что, выговор?..
— Я звоню, если только выговор? — обиделся Лесько.
— Но не с праздником же поздравить…
Сергей Юрьевич получал известие об очередном выговоре с улыбкой. Вечная его улыбочка. Слушает, кивает. Вроде непробиваемый. Это с годами выработалась такая защита. А в первое время выговоры выбивали из колеи. Пришел однажды в облоно с наивным удивлением.
— За что выговор?
— В вашей школе умер ребенок.
— Да, хм, так… У него был врожденный порок, но выговор все-таки… Какая связь?
— Да вы что, не понимаете?!
И он понял — никогда больше не задавал подобных вопросов. Как-то был урожайный день: получил разом благодарность, строгий выговор и Грамоту ЦК ВЛКСМ.
— Жалоба на тебя, — сказал Лесько, уняв наконец приступ смеха. — Что же ты с сыном справиться не можешь?
— Что он натворил?
— Дерется… Да слушай, я прочитаю.
И прочитал. Письмо было написано человеком темным и обозленным на весь мир. Директор, дескать, педагог, а сын дерется. Письмо било в ту же самую больную профессиональную точку.
— Сколько твоему сыну? — спросил Лесько.
— В первом классе.
— Пускай тогда дерется.
Лесько, конечно, не принял жалобу всерьез, но каково же ему-то было?!
Пришел домой — Юру сразу в оборот.
— Дерешься?
Юра смотрел невинными голубыми глазами и молчал. Заперся. Известно наперед: будет стоять вот так, шмыгать носом, хоть ори, хоть бей его — толку не добьешься. Нет, тут надо гибко, исподволь.
— Пусть не дразнится! — добился все-таки.
— Кто?
— Борисов.
— А как он тебя дразнит?
— Жиро-Мясо.
А жена, Галина Михайловна, за свое: взял бы Юру к себе в школу — был бы ребенок под присмотром. Но он-то знает, каково быть директорским сыном и учиться в отцовской школе, сам прошел через это. До десятого класса был под колпаком, как Штирлиц. Что он, враг собственному ребенку?
В мастерской было сине от дыма. Около десятка любителей повыжигать корпели над фанерками. У кого замысловатый орнамент, у кого иллюстрация к сказке, а вот даже портрет бравого военного в маршальском кителе со множеством орденов и медалей.