— Голову оторву, — пообещала Тищенко.
И тут увидели Кузина: не торопясь, вразвалочку шел он от реки. В руке удочка.
— Ты чего?! — напустился на него Андрей.
— Ничего… уху хотел на завтрак, — смущенно отвечал Кузин.
— Зачем уху?
— Поели бы, — вздохнул Кузин.
— Ну и где твоя рыба?
— Не очень клевало, но одну рыбину я все-таки зацепил. — Кузин порылся в карманах, достал из штормовки пескаря, величиной с палец, обваленного в хлебных крошках.
Лена Тищенко подошла вплотную к Кузину, посмотрела сверху вниз. «Сейчас врежет», — подумал Андрей, но она сказала:
— Давай свою рыбину — кошечку угостим.
Глава шестая
С младшим и заботы нет: съел котлету, чисто подобрал картошку, запил компотом. Потом ему было позволено ползать по полу — и он ползал себе, пока не затих в уголке с папиной электробритвой, изучая ее устройство и пытаясь внести кое-какие усовершенствования. А вот старший дурака валял. Сначала пузырьком из-под одеколона баловался: подбрасывал и ловил. Долго этот номер продолжаться не мог — не цирковой артист. Сергей Юрьевич отобрал пузырек. Тогда Юра стянул с вешалки мамину шляпу и давай строить рожицы перед зеркалом. Была отобрана и шляпа, к тому же прочитано краткое, но вразумительное наставление о пользе труда и о разрушительном воздействии безделья на личность, даже на такую маленькую… Теперь Юра обживал диван. Делал стойку на голове, кувыркался — индийский плед, за который заплатили сто рублей, на полу.
— Сколько можно?! — взвился Сергей Юрьевич. — Галя, дай ему какое-нибудь задание.
— Сам дай. У меня пирог. Руки в тесте.
— В кого это он у нас такой ленивый, понять не могу.
— Чего ты?.. Пусть играет ребенок.
— В семь лет, между прочим, я ходил в булочную.
— Ну ходил, что из того?..
— Пусть Юра тоже ходит в булочную.
— Я разве против?
— Нет, пусть сейчас собирается и идет.
— Да есть у нас хлеб. Стряпню вот еще затеяла.
— Это меня не касается!.. Юра, собирайся в магазин!
— Вот приспичило!.. Юра, пойдешь за хлебом?
— Пойду, мне что. — И Юра, одетый, с авоськой в руках и зажатым в руке полтинником, был выставлен за порог.
Сергей Юрьевич подошел к окну, Галина приникла к нему сзади, уткнулась подбородком в плечо. Раздражение истаяло. Что ни говори, знаменательный момент: вот он, их сын, маленький, семилетний человек, делает первый самостоятельный шаг. Не шаг, конечно, шажок. Затаив дыхание, следили, когда он появится в поле зрения. Юра не выходил из подъезда довольно долго. Но вот появился, стоял с минуту, как витязь на распутье: прямо — магазин, направо — друзья Саша и Егорка возводят баррикаду. Что перетянет: долг или чувство? К их родительской гордости, сын преодолел искушение. Даже, как бы одумавшись, что потратил много времени, припустил бегом. Но вдруг остановился ни с того ни с сего. Поднял что-то с земли, посмотрел на свет, дальше побежал. Эге, вот еще одно препятствие, скорее — опасность. Из подъезда вышли трое пьяных. Да ведь праздник, тоже додумались в такой день испытания устраивать. Юра уверенно обогнул препятствие, исчез в дверях магазина. И опять томительно долго нет его. Наконец заполоскался синий флажок — Юрина курточка. Бежит. Теперь без остановок. Авоська как будто не пустая.
Юра уже на пороге. Вот он, хлебушек, — ешьте на здоровье.
— Что же ты, грязнее булку не мог выбрать? — нашла как похвалить сына Галина Михайловна.
Сергей Юрьевич попытался погасить этот непедагогический выпад жены, погладил Юру по голове, сказал, что, дескать, он становится уже большим мальчиком и потому перед ним раскрываются замечательные перспективы, отныне ему разрешается ходить в булочную за хлебом.
— Ходил я в эту булочную, — не оценил высокого доверия Юра, — сто раз.
— Ходил? — насторожился Сергей Юрьевич. — Зачем?
— Бублики покупали… пирожное.
— С кем?
— С Сашей.
— Кто посылал?
— Никто.
— А деньги где брали?
— Дяденьки дают у телефонной будки. И тетеньки тоже, но тетеньки не всегда. Тетеньки жаднее дяденек.
— Хм, любопытное наблюдение. А с какой, собственно, стати они вам дают деньги? Мне почему-то никто не дает, мне приходится зарабатывать своим трудом.
— А ты покажи двадцатик и скажи, разменяйте, пожалуйста, двушку надо, позвонить — они и дадут двушку.
И быть бы пристрастному допросу и долгому со слезами разбирательству, но в дверь позвонили.
С победоносной улыбкой вошел Валерий Федорович.