Земля охнула, как живая, и плюнула в небо фонтаном черной, жирной глины вперемешку с чем-то красным.
— В укрытие! — крик лейтенанта потонул в нарастающем вое.
Этот звук нельзя было перепутать ни с чем. Он рождался где-то высоко в зените и падал вниз, ввинчиваясь в мозг, как ржавое сверло. Вой тысячи демонов. Немцы специально ставили на свои пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87» сирены — «иерихонские трубы». Они убивали душу еще до того, как бомба убивала тело.
Алексей вжался в дно окопа, свернувшись эмбрионом. Руки сами собой накрыли голову, пальцы сцепились в замок на затылке так, что побелели костяшки. Винтовка валялась рядом, присыпанная землей. Сейчас она была бесполезна. Сейчас он был не солдатом, а мишенью.
— Господи... Мамочка... — шептал он, глотая пыль. Зубы стучали, выбивая дробь. — Пронеси, пронеси, только не сюда...
Воздух разорвался.
Удар был такой силы, что Алексея подбросило на дне ячейки. Грудь сдавило бетонной плитой. Из носа брызнула горячая кровь. Мир исчез. Остался только грохот, в котором не было пауз — сплошная, бесконечная волна огня и металла.
Земля сыпалась за шиворот, забивалась в рот, лезла в глаза. Она была везде.
Бомбежка длилась вечность. Или всего минуту. Время на войне умирает первым.
Когда вой стих, наступила тишина. Страшная, ватная тишина, в которой тонко, на одной ноте звенело в контуженых ушах: пиииииииии.
Алексей открыл глаза. Левый глаз заплыл грязью, правый видел все как в тумане. Он пошевелил пальцами. Живой. Ноги слушаются.
Он медленно, как старик, приподнялся на локтях. Сплюнул бурый сгусток.
Траншеи больше не было. На месте ровных линий окопов дымились воронки, похожие на оспины на лице земли. Бревна перекрытий торчали в небо, как сломанные спички.
— Сашка? — позвал Алексей. Голос был чужим, глухим, словно из бочки. — Рябов! Ты как?
Слева, там, где была ячейка земляка, теперь была лишь куча рыхлой земли.
Алексей, забыв про винтовку, рванулся туда. Ногти срывались о камни, он рыл землю руками, как собака, отбрасывая комья в сторону.
— Саня, дыши! Саня, я сейчас!
Он наткнулся на ткань гимнастерки. Потянул.
Сначала показалось плечо. Потом голова.
Сашка Рябов смотрел в небо широко открытыми, удивленными глазами. На лице не было ни царапины, только из ушей текли тонкие струйки темной крови.
Мертв. Убило взрывной волной. Лопнули внутренности.
Алексей отшатнулся, сел на дно полузасыпанного окопа. Руки тряслись мелкой, противной дрожью. Он смотрел на друга, с которым еще утром делил последний сухарь, и не мог понять: как же так? Вот он, теплый еще. А его нет.
Злость.
Вместо страха, который сжирал его минуту назад, пришла холодная, тягучая злость. На этот вой, на это солнце, на немцев, которые пришли убивать Сашку, даже не видя его лица.
— Морозов! — рявкнул кто-то над ухом.
Сержант Коваленко. Гимнастерка разорвана на плече, лицо черно от копоти, но жив, чертяка.
— Живой? Винтовку в руки, мать твою! Живо!
— Сашка... — Алексей кивнул на тело.
— Потом! — Сержант схпил его за грудки и встряхнул так, что зубы лязгнули. — Потом поплачешь! Слышишь? Они идут!
Алексей прислушался. Сквозь звон в ушах пробивался новый звук.
Низкий. Утробный. Механический лязг сотен гусениц.
Земля под ногами начала мелко вибрировать.
Алексей схватил винтовку, вытер рукавом кровь с лица. Затвор лязгнул, досылая патрон.
Он выглянул за бруствер.
Поле перед ними, еще недавно золотое от ржи, теперь было черным и дымящимся. А по этому черному полю, разворачиваясь в боевой порядок, ползли серые стальные жуки.
Танки. Много танков.
А за ними, прячась за броней, перебежками шла серо-зеленая пехота.
— Без команды не стрелять! — пронеслось по редкой цепи выживших. — Подпустить ближе!
Алексей положил ствол на край воронки. Руки больше не дрожали.
— Ну идите, — прошептал он сухими губами. — Идите сюда, гады. За Саню. За маму.
Сначала пришла вонь. Едкий, сизый выхлоп солярки, который перебил запах полыни и пороха. Ветер погнал эту гарь на окопы, заставляя солдат кашлять и щурить глаза.
А потом земля вздыбилась.
Танки шли ромбом. Головной — приземистый, с коротким стволом пушки — перевалил через пригорок метрах в двухстах. За ним, рыча моторами, ползли еще два. Их гусеницы вгрызались в сухую белорусскую землю, поднимая тучи пыли. Лязг траков слился в один сплошной, давящий на виски гул.
Это были Pz.Kpfw. III — «тройки». Для сорок первого года — страшная сила против пехоты, у которой из противотанкового были только бутылки с бензином да связки гранат.