Откуда они могли знать, что отец был раскулачен советской властью? Что пришлось поездить по Руси-матушке, прежде чем нашлось место, где он с матерью и тремя сестрами нашел себе пристанище. Руки-то с детства были приучены к работе, и любое дело у него не вызывало проблем.
Офицер долго и настырно давил на то, что Алексей должен отомстить за смерть отца и за свою горькую участь.
- Кто такое мог обо мне сказать? – стараясь не выдавать эмоций, задал вопрос Чернов.
- Мы много знать, - серьезно ответил немец. – У тебя есть возможность жить. Твой Родина отобрать у тебя все, а потом кинуть погибать.
- Такая уж моя Родина, - ответил Алексей офицеру и посмотрел ему прямо в глаза. – Родину не выбирают, и Родину не предают.
- Мы предлагать с помощью Германия освободить твой Родина от большевиков.
- Вы хотите, чтобы я воевал против своего народа?
- Комьюнистический пропаганда! – резко ответил тот и занес кулак для удара, но почему-то в этот раз передумал. – Глюпо… Увести.
Неужели кто-то из своих рассказал о раскулачивании? Но Алексей, вроде бы, ни с кем об этом не говорил. Странно, откуда все-таки офицер об этом узнал? Или решил наугад? Или что-то все же знает?
Огромное количество вопросов без ответов…
На небе ни звездочки. И ветра почти нет. Зябко. Осень все-таки. И состояние непонятное: то ли тревога, то ли еще что-то. Путались мысли, вызывали головокружение и слабость. Поежился от холода и прижался спиной к спине Степана. Вместе служили, вместе воевали, вместе попали в плен, и вот вместе в лагере военнопленных. А вот Иван... в первый день войны, 22 июня…
По приказу командира дивизии спать ложились в гимнастерках. Много шутили по этому поводу. Настроение отчего-то было приподнятое, но ощущение тревоги ощущалось во всем. Война, о которой говорили как о чем-то неизбежном, но далеком, становилась близкой и осязаемой.
Иван лежал на кровати и смотрел вверх, в потолок, закинув руки за голову. В глазах стояли слезы.
Чернов тронул его за локоть.
- Убьют, Лешка, меня завтра. Чувствую, убьют.
- Вань, перестань. Никто своей судьбы не знает и не может чувствовать, что завтра погибнет.
- Может, Лешка, может, - Иван резким движением сел на кровати и схватил Чернова за руки.
- Завтра война, Лешка. Война. Уже завтра! И я чувствую, что мне осталось совсем немного дышать этим воздухом, ходить по этой земле, общаться с вами, друзьями. Спой, а? Спой.
- Вань, но…
- Спой, – в его голосе было столько твердости, что отказать Алексей не мог.
Гармошка раскрылась в умелых руках, и полилась популярная «Рио-рита».
- Нет, - Иван остановил друга. – Другую, про могилку…
Алексей увидел в глазах друга такое, что возражать не стал, и затянул:
Как в саду при долине
Звонко пел соловей,
А я мальчик на чужбине
Позабыт от людей.
Песня словно накрыла всю казарму. Игривость и смешки в один момент исчезли.
Ох, умру я, умру я,
Похоронят меня.
И никто не узнает,
Где могилка моя.
Песня стала неким переходом из мирной светлой жизни в непонятное, тогда еще смутное, завтра.
Запоет и заплачет,
И опять улетит.
И никто не узнает,
Где сиротка лежит.
- Ну вот, всю душу разбередили, - буркнул кто-то издалека. – Теперь точно не усну.
Кое-кто из сослуживцев подходил к гармонисту во время пения, и теперь молча, со своими нелегкими думами расходились обратно, к своим кроватям.
- Спасибо, Лешка.
Иван грузно свалился в кровать и закрыл лицо подушкой.
Чернов еще несколько минут сидел с гармошкой в руках, находясь под впечатлением и от песни, и от сказанных Иваном слов. Медленно снимая ремешки инструмента, он подумал о своих родных, оставшихся в далеком Буготаке, о муже сестры Фимы Василии, с которым его развела судьба весной 1940-го. Он сейчас где-то в Заполярье.