- Степан, ты здесь? – очнувшись из небытия, позвал я друга.
Голова была тяжелой, чувствовался жар, на лбу выступил пот, силы ощутимо таяли. Легкий осенний ветерок пытался ворошить немного отросшие слипшиеся грязные волосы.
Алексей с трудом приподнялся на локтях и тут же упал обратно. Военнопленных было очень много. Уставшие, измученные, подавленные…
Совсем не так они представляли эту войну. Реальность оказалась другой, страшной и непонятной.
Из памяти выплывали отрывки событий, а то и целые эпизоды с протяженностью в день. Воспоминания наслаивались, расплывались, смешивались с довоенными. Некоторые дни остались четкими, с мельчайшими деталями, другие казались слепленными из нескольких. И жил в них и воевал совсем другой Алексей, из такого недалекого и в тоже время далекого прошлого…
23 июня весь день немецкие самолеты не давали обустроить рубеж обороны. То бомбардировщики, то штурмовики, сменяя друг друга, постоянно висели над головами.
Сидя в недорытом окопе, они со Степаном успели почистить винтовки, пожевать сухари и постепенно углубить укрытие. Налеты самолетов уже не вызывали у Алексея чувство животного страха, а после пережитого за сутки он даже смог немного поспать, проваливаясь от усталости в сон минут на пятнадцать. Пока авиация бомбит их позиции, можно не опасаться атак немцев. Чернов ощутил некое презрение к смерти. Он не боялся погибнуть. Возможно, что это все лишь из-за произошедшего вчера. Столько всего вместилось в один, пусть и в самый длинный день в году. Но событий оказалось больше, чем почти за всю прошедшую жизнь. Голова немного болела от переживаний, грохота, визга, впечатлений и вообще всего, что произошло за эти последние сутки. Он закрывал глаза, а перед ним сидел Иван, каждый раз повторяя всего одну фразу: «Завтра меня убьют».Дальше было словно в кино: обрыв пленки и дорога, разбитая, разбомбленная, с брошенными повозками и орудиями, сгоревшими и выведенными из строя автомашинами, убитыми лошадьми и людьми… За короткий некрепкий сон Алексей проходил по этой дороге несколько раз. Почему-то снились дорога и Иван со своей фразой, а не первый бой, не воронка на месте окопа, не части людских тел после артиллерийского и минометного обстрелов, не десятки погибших сослуживцев. Чем можно это объяснить? Алексей не знал тогда, не знал и сейчас.
Кругом царствовала смерть, словно собирала то, что не успела собрать раньше.
-Эй, бойцы! - послышался окрик сверху.
Степан и Алексей разом подняли головы и увидели хмурое темное лицо красноармейца.
- Держите, - протянул он к ним в окоп руку с двумя небольшими черными эбонитовыми футлярами. – Приказано раздать всем. Внутри бумажка, надо будет заполнить.
Боец исчез, а на ладони Алексея лежали смертные медальоны.
- Я не буду заполнять, - резко сказал Степан. – Тогда точно убьют!
Алексей молча открутил крышку, вынул бумагу. Неторопливо прочел, что там написано и спокойно заполнил графы.
Степан только хмыкнул.
Когда начало темнеть, немецкая авиация наконец-то оставила дивизию в покое. Превозмогая смертельную усталость, бойцы продолжили обустройство огневых позиций. Но грохот боя стоял повсюду. Утихало слева, начиналось справа. Лишь ночью интенсивность военных действий стала спадать, и теперь слышались редкие выстрелы или взрывы. На небе так же сияли звезды. Так, да не так. Не было в них мирного спокойного доброго света. Они словно ледышки, пристывшие к высокому потолку, холодным острым взором следили за суетящимися, убивающими друг друга людьми. И не было в их свете ни участия, ни сочувствия.
Веки наливались свинцом, но уснуть не получалось. Алексей встряхнул головой, ему показалось, что наверху, на бруствере окопа, кто-то стоит. Рука сразу потянулась к винтовке. Осторожно выглянув, вглядевшись в темноту, ощутил чье-то присутствие. Внезапно сердце защемило от непонятно откуда взявшегося чувства любви и нежности. Он не испугался, когда увидел приблизившуюся к нему тень. Она казалась до боли знакомой и родной. Сердце внезапно сдавило с такой силой, что Алексей ойкнул.
- Мама, - с трудом прошептал он.