* * *
- Гутов! Гутов! - тревожно звали по телефону.
- Есть! - слабым голосом ответил он.
- Что же ты все время не отвечал?
- Я не расслышал.
На последней выдержке, когда до трапа оставалось всего несколько метров, Разуваев сообщил:
- Сейчас Романенко на грунте. С ним несчастье - лампочку разбил, запутался. Просит помощи.
Гутов понял, что он не должен опоздать ни на минуту.
- Травите шланг и сигнал! - быстро сказал он. И ушел опять на глубину.
Огромный Романенко лежал, раскинув руки и ноги, обвитый, как змеями, двумя тросами. Быстро распутав их, Гутов приказал: "Поднимайте!"
Щупленький Гутов цепко схватил грузного Романенко за скафандр и стал медленно подниматься с ним. Держать становилось все труднее и труднее.
С переходом от большой глубины на малую в глазах у Гутова стало рябить. Ему слышалась то музыка, то пение.
- Кто поет? - спросил он.
На судне подумали, что он сошел с ума.
- Держись, Ваня! - дрогнувшим голосом подбодрил Разуваев.
Гутов чувствовал, что теряет сознание, но не выпускал Романенко. "Я должен, должен..." - повторял он. Знал, что, если их выбросит наверх, конец обоим! Гутову прибавили воздуху. Стало легче. А когда из молчавшего шлема Романенко наконец вырвался бурный поток пузырей и к иллюминатору приблизилось его круглое лицо, Гутов разжал онемевшие руки.
Первым подняли Романенко. За ним вышел Гутов. Разуваев бережно подхватил его и быстро освободил от снаряжения. Гутов улыбался в ответ на поздравления товарищей, потом вдруг побледнел, щеки его задергались, он покачнулся и упал навзничь. Его унесли в лечебную камеру, где атмосферное давление приравнено к глубинному. Через два дня Гутов был совершенно здоров. С виду слабый, он был на редкость крепким и выносливым.
* * *
На основании этих спусков была выработана первая глубоководная таблица, и эпроновцы приступили к работам по спасению "Девятки". Уже стояла дождливая балтийская осень. Один шторм следовал за другим. Но команда корабля жила одной мыслью: во что бы то ни стало поднять "Девятку". Комсомольцы выпускали стенную газету "Боевая задача". В ней печатались проекты, предложения водолазов. Такелажники готовили прочные тросы для "Девятки". А электрик Обозный усовершенствовал глубинное освещение, так нужное для водолазов, приспособил сильную лампу от киноаппарата. "Берегите ее, - предупреждал он, - это единственная!"
В часы редких передышек между штормами водолазы продолжали свой нелегкий труд.
В один из вечеров Гутов и Разуваев зашли в радиорубку. Судовой радист принимал финскую станцию.
"Напрасно стараются, - говорил диктор на русском языке, - подводной лодки большевикам никогда не поднять! Англия и Франция, обладая прекрасным техническим оборудованием, даже с меньшей глубины не могли поднять своих лодок "М-2" и "Прометей". Что же после этого думают советские судоподъемщики со своей скудной техникой? Смешно, право..."
- Значит, у иностранцев кишка тонка! - Разуваев сплюнул со злости. - А мы и уключины шлюпочной не оставим на грунте! Верно, Ваня?
- ЭПРОН еще никогда не подводил! - твердо сказал Гутов.
* * *
Барометр на судне предсказывал сильную бурю. Уже забегали по морю беспокойные барашки и с жалобным писком пронеслась, черпая крылом воду, балтийская чайка. Небо исчезло. Все помрачнело вокруг.
В такое время в Кронштадте судам приказывают не выходить из порта и крепко швартоваться к гранитным стенкам. Но до Кронштадта двести километров.
"Судам, захваченным в море штормом, - говорится в морском международном законе, - разрешается укрыться в каждом порту любого государства мира".
Ближе всего Финляндия. К ее берегам и направилось эпроновское судно. Радировали в порт. Ответа не последовало. Волны поднимались все выше и выше, гулко ударяясь в борта. Снова запросили. И опять молчание. Наконец примчался портовый буксир. Толстый человек в новенькой форме, улыбаясь, взял в руки рупор - мегафон. К ногам его жался мопс, с голубым бантиком на шее и одеяльцем на спинке. Чиновник заявил, что ему велено отказать советскому кораблю в укрытии. Это было то время, когда финское правительство относилось к нашей стране агрессивно. Буксир повернул обратно, холодная волна обрызгала мопса, он мелко дрожал и злобно лаял на советское судно.
Эпроновцы тоже повернули, но прямо в открытое море, подальше от негостеприимного берега. На палубе царило гнетущее молчание... Разуваев вынул из карманов тяжелые руки, сжатые в кулаки. Водолазы мрачно провожали удаляющийся берег. Палуба круто накренилась.
- Ничего, глубоководники! - вдруг звонко крикнул всегда сдержанный Гутов. - И это выдержим!
С капитанского мостика раздался приказ:
- Надеть спасательные пояса!
Борта застонали от волн. Вспененная ветром вода стала седой. Судно, как на пружинах, то подпрыгивало, то опускалось в глубокую водяную бездну.
Волны перехлестывали через борт, мыли палубу. Могучий Разуваев найтовил - крепил к палубе водолазное оборудование, спасая от волн. И яростно ругался. Его глухой бас сливался с ревом ветра.
В носовой части оборвало концы. Гутов бросился туда. Огромный водяной вал перекатил через него. Он уцепился за шлюп-балку{18}.
Волны совсем стали накрывать судно. Только рубка одна виднелась. Вода не успевала сбегать через шпигаты{19} и вкатывалась в кубрики.
Лицо Гутова пожелтело. Он совсем выбился из сил, но не отставал от Разуваева. Они и тут были вместе.
Два дня и три ночи продолжалась буря. А когда она кончилась, водолазы снова принялись за работу.
И вот наступил долгожданный день. Приготовления к подъему лодки были закончены.
Волнение охватило команду. В назначенное время, по четко установленному плану, все заняли свои места.
- Пошла! - негромко сказал командир.
- Вира! - прогремел боцман.
И сразу заработали лебедки на "Коммуне", специальном судне для подъема лодок. Пришли в движение мощные гини{20}. Многострунные тросы, продетые под днище "Девятки", вздрогнули и, натянувшись, медленно поползли вверх. Высокая многоэтажная "Коммуна" огрузла и глубоко вдавилась в воду.
- Вира сильней! - повторил боцман.
"Коммуна" задрожала и подпрыгнула. Это "Девятка" оторвалась от грунта.
Водолазы придвинулись к борту. Наконец под водой, отливая сталью, мелькнула большая сигарообразная тень. Еще не веря своим глазам, смотрели они сквозь воду на ржавую спину лодки, на погнутый конец перископа, на тросы - на все то, что они не раз освещали в глубине Балтики своими тусклыми лампочками. Дружное "ура" раскатилось по морскому простору и эхом отдалось в далеких берегах.