Она послушалась.
Когда мы выходили из номера, я оглянулся. Ее высокие сапоги как отброшенные протезы валялись на полу у развороченной постели.
Давным-давно я шел по пляжу в Испании и наступил на ногу в носке и модном кроссовке. Нога валялась под зонтиком сама по себе. Хозяин наслаждался солнцем неподалеку. Увидев моё смущение, он с улыбкой прокричал по-английски: «Не бойся, она ничего не чувствует!»
Без сапог она была намного меньше ростом. Мы стояли в лифте, и она смотрела на меня снизу вверх доверчиво, как ребенок.
Я подумал, что исчезать надо будет плавно. Постепенно. Ласково.
Чтобы мы оба ничего не почувствовали.
Тварь
Когда Валерке было четыре года, он утонул.
Сначала он шел по колено в воде, и солнце даже через панаму палило в макушку. Он заходил все глубже, вода обнимала прохладой. Потом он упал, в ушах загудело, и Валерка закрыл глаза…
Когда Валерка открыл глаза, он увидел мутно-зеленую взвесь, бурую улитку на буром листе и большие, желтые руки, которые слепо шарили по дну, подбираясь все ближе. Валерке сделалось страшно, что руки сейчас найдут его, и он снова зажмурился.
Вода шумно отхлынула, затылку опять стало горячо.
Отец держал его на руках. Валерка откашлялся, его посадили на покрывало, дали стакан прохладного лимонада. Пузырьки с привкусом речной воды ударяли в нос, и по Валеркиному загорелому тельцу щекотно разливалось ощущение спасения и счастья.
— Смотреть надо за ребенком! — спокойно и даже весело сказал отец матери, и та опустила лицо.
Свою мать Валерка не помнил. Ну, то есть, мать была, но они как-то друг друга так и не увидели. Когда Валерка был совсем маленький, мать была беременна Лёнькой, плохо себя чувствовала и скиталась по больницам. Потом — чем-то вечно занята, потом Валерка подрос и сам был чем-то вечно занят. Потом детство прошло.
Валерка помнил руки, которые держали и подхватывали его, голос — ласковый или сердитый, малиновую кофту с маленькими пуговичками, туфли с выпирающей косточкой на большом пальце. Помнил серые испуганные кружочки зрачков. Но все как-то по отдельности.
А вот целиком мать, такую, как просят нарисовать на уроке рисования в школе — с глазами, волосами и выражением лица — такую он как ни мучился, но представить не мог. И когда к восьмому марта рисовали мать, он долго сидел над листом бумаги, а потом нарисовал мертвую собаку. Собаку он представлял себе отлично, она лежала на дороге, когда они с отцом шли в школу. У нее была распахнутая пасть и свалявшаяся, угольно-черная шерсть.
Учитель спросил Валерку:
— Что это?
— Это мертвая собака, — ответил Валерка.
— Ты, я вижу, негодяй, — сказал учитель и поставил Валерке «два».
Когда Валерке исполнилось четырнадцать, он поехал на лето в пионерский лагерь. Там навалилась на него такая уютная и безвредная тоска, которая бывает только в детстве. Застывший блин каши на завтрак, компот из сухофруктов на обед, посыпанные сахарной пудрой плюшки на ужин. Сосны, шишки под ногами, бой отрядного барабана и солнце, которое печет в шею на линейке. Река была совсем рядом, но купались они редко, вбегая и выбегая из воды по свистку и долго согреваясь потом на берегу. Девочки были некрасивые, заносчивые и Валерке не нравились.
Тот июльский вечер Валерка запомнил навсегда: серый от дождей деревянный забор, косые желтые лучи в высоких тонких соснах. Валерка сидел на заборе, свесив худые ноги, и ковырял заусенец, как вдруг увидел дядю Толю, их соседа по дому. Дядя Толя бодро шагал со стороны станции. Со странной улыбкой он подошел к забору и сказал:
— Поедем, Валера, домой.
Валерка удивился, ведь смена еще не кончилась, но поехал. В лагере ему уже надоело…
Во дворе на лавке сидели две старухи из их подъезда. Когда Валерка прошел мимо, одна старуха сказала другой:
— Бедный мальчик…
В подъезде знакомо пахло сыростью и кошками.
Валерка не понял, почему он вдруг бедный. Перешагивая загорелыми ногами в шортах через ступеньку, он легко вбежал на второй этаж. Дверь в квартиру была открыта, какие-то люди — знакомые и нет — входили и выходили. Валерка вошел в комнату — там стоял гроб. В кухонном дверном проеме появилась мать:
— Отец утонул, — сказала мать и протянула к Валерке руки.
— Как утонул?! — Валерка сделал шаг назад.
— В санатории отдыхал и… утонул, — мать опустила голову.
Валерка вдруг почувствовал запах. Казалось, запах наполнил комнату только сейчас, и причиной его было не накрытое простыней тело в гробу, а произнесенные матерью слова. Он постоял, потом медленно вышел из квартиры на лестницу и пошел вверх. Дойдя до последнего, пятого, этажа, он сел на ступеньку и замер, уставившись на свои тощие ноги в разбитых, пыльных сандалиях, на которые падали медленные, крупные слезы.