Вязову стало жалко Ленку, что вообще никуда не годилось. Жалеть бабу, которая променяла его, Вязова, на какого-то мужика с работы. Почему на какого-то. На того блондина с залысинами. Точно. Он еще шкаф помогал им из ИКЕИ привезти. Здоровый такой, широкий. Под стать этой корове.
Вязов вскочил с дивана, пошел в гостиную и с ненавистью осмотрел шкаф.
Точно. Она еще советовалась с этим лысым хреном, куда поставить. Потому что Вязов сказал, что ему глубоко по барабану этот шкаф. Ему он сто лет не нужен. Зачем человеку, у которого один свитер и брюки, шкаф. У него плохо шел тогда сценарий. А они с этим увальнем долго и по-семейному что-то обсуждали и, наконец, установили шкаф в углу. Гениально! Если распахнуть дверь, она резко бьется о стену. Увальни безмозглые.
Вязов взял телефон и набрал номер жены. Ответили довольно быстро.
— Привет, — ехидно сказал Вязов. — Ты на месте? Голову уже помыла?
— Что случилось?
— Ничего. Хочу, чтоб ты свой уродский шкаф забрала!
— Тебя только это беспокоит?
— В общем-то да. Он тут ни к селу, ни к городу.
— Хорошо. Мы заберем.
— Мы?
— Разумеется. Я же одна его не унесу.
— А ты попробуй. Вряд ли он тяжелее того креста, который ты тащила все эти годы.
— Будешь хамить, — спокойно сказала жена, — трубку положу.
— Ладно, — сказал Вязов.
— Это все? — спросила жена.
— Пока да.
— Тогда я продолжу работать, — жена положила трубку.
Вязов с ненавистью раскрыл шкаф. Он был наполовину пуст. Слева висело то, что жена носила сейчас. Негусто. Справа — старые вещи, с которыми они не могли расстаться. Старинный красный галстук трогательно прижимался к груди коричневого платья в мелкий цветочек. Там же висел серый костюм Вязова, который был ему теперь не мал, а, наоборот, велик. Они были одеты в это на первой премьере: жена в скромном платье, Вязов в шикарном костюме с красным галстуком. Не все отзывы были тогда хорошими, Вязов психовал, спорил с критиками, в конце концов, потерял самообладание и выбежал из зала.
Потом они ехали в такси домой, Ленка обнимала его своими полными сильными руками и говорила: — Ты мой самый лучший, самый гениальный. Они все дураки. Дураки. Дураки.
И он ей верил! Этой хитрой корове. И тогда, и потом. Общался только с подхалимами, гнал от себя тех, кто его критиковал. И вот он приплыл. Дерево, диван и шкаф. И модный галстук двадцатилетней давности. Взять и повеситься на нем в этом шкафу, который она притащила со своим любовником.
Вязов перекинул галстук через перекладину и попробовал на крепость. Галстук был советского изготовления, из натурального шелка и выдержал бы двух Вязовых.
Приедут за шкафом, — подумал Вязов. — А тут я висю и воняю. Картина маслом.
Вязов вспомнил, как в каком-то сценарии была подобная сцена, когда обиженный муж вешается на перекладине гардероба. И как Вязов, тогда еще молодой и бойкий режиссер, разнес в пух и прах этого сценариста, обвинив в дурном вкусе и отсутствии фантазии.
— Зачем выбирать самые примитивные варианты, — отчитывал сценариста Вязов. — Включайте фантазию, думайте, ищите менее пошлые выходы.
Вязов достал из шкафа костюм и примерил. Костюм болтался, но сидел неплохо. И галстук винтажный, снова можно носить. Вязов завязал галстук. Надо же, столько лет не завязывал — а руки помнят. Руки помнили и галстук, и жесткую пленку, которую он просматривал на свет, и мягкую ладонь Ленки, которую он мял как маленький в такси, а она его гладила и баюкала и говорила: «Это гениальный фильм. Они просто завидуют».
Зачем ей тогда было врать? Кстати. Сегодня он еще не смотрел почту. Может, по тем двум заявкам ответили. Да и Ленка не факт что ушла совсем. Вон, в шкафу почти все на месте. Кому она нужна, корова старая. Помыкается и вернется.
Вязов вспомнил про вторую половинку курицы и, захлопнув шкаф, пошел на кухню.
Вязов проснулся в сумерках. Окна дома напротив уже мутно светились в серой взвеси ноябрьского вечера. Уверенный, что Ленка дома, он прислушался. Было неприятно тихо, только лифт гулко елозил за стеной, развозя жильцов по их бетонным ячейкам. Вязов представил дом в срезе. Он, лежащий на кровати, и лифт с людьми, то возносящийся вверх, то спускающийся ниже той плоскости, в которой пребывал Вязов. Пассажиры лифта в его воображении выглядели как персонажи Босха.
Вязов и раньше часто вот так просыпался в сумерках. Но почти сразу приходила жена, шуршала в коридоре, потом на кухне. Заглядывала к Вязову. Говорила что-то ироничное, но не злое. Потом звала ужинать.