— Не может же человек работать две ночные смены подряд, — думал Вязов. — Не война же.
Он поискал в изголовье телефон, чтоб позвонить.
Телефон оказался разряжен.
Вязов сел и сунул ноги в тапки. Один тапок был неприятно влажным, и Вязов вспомнил утро.
Застывшие кружки жира плавали на поверхности бульона, создавая арктический пейзаж. Стоило бы сходить в магазин, но Вязову не хотелось видеть людей. Разве что Ленка. Она была вроде и не человек, а просто часть его бытия.
Теперь она где-то болталась, собираясь стать частью бытия чужого.
Вязов поставил чайник, швырнул тапок в ванну и включил воду. Он вспомнил, что у него висит сценарий, который он обещал сам себе дописать еще в прошлом месяце. Потому что был какой-то человек, заинтересовавшийся Вязовым. Но события были плохо прилажены друг к другу, история не получалась. И только сексуальные сцены были хорошо и небанально написаны. Вязову они всегда удавались. Может, ему вообще стоило пойти в порноиндустрию. Там нормально. Но операторы говно.
Чайник закипал со свистом уходящего поезда.
Голая Ленка зачем-то всплыла перед глазами Вязова. Полная, доверчивая. Стояла и улыбалась. Ни разу ему не пришло в голову снять ее хотя бы в эпизоде. Были другие — поджарые, темпераментные, жгучие. А Ленке хватало деликатности не лезть и не просить. А ведь она артистичная. Звонкая женщина. Вязову нравилось ее смешить. Спал он с теми, другими — темпераментными, жгучими. А с Ленкой они смеялись. Она улавливала его юмор с половины реплики. Они могли хохотать часами как сумасшедшие. Потом перестали.
Почему? Вязов перестал быть остроумным? Был ли он остроумным? Не выдавал ли он за смешное ту пульсирующую злость, которая всегда жила в нем, то поднимаясь на поверхность, то уходя глубоко внутрь. Эта злость была хороша в постели, выдавая себя за страсть. Теперь эта злость съела Вязова. Съела и выложила из косточек слово «сука».
Господи, сколько слов сказано за жизнь. На десять фильмов хватило бы. А начинаешь писать-снимать — молчание. Пустота. Вот двое плывут в лодке, молчат. Снимаешь их, снимаешь. И вроде длиннота ужасная, а хочется еще. Чтоб еще вот так плыли и молчали, и смотрели. Это была как раз одна из тех сцен в последнем фильме, которую долго высмеивали критики. Тоже мне. Ценители. Не всякой жизни хватит на пятнадцать минут такой вот лодки с молчанием.
Вязов заткнул внутренний монолог, хватанул чая и обжёг рот. За дверью послышалось шевеление, шорох пакетов. Стукнув дверью, сосед вошел в свою квартиру.
Ванна наполнилась, а тапок плавал сверху, не желая тонуть. Он покачивался как отважный корабль на бурлящих волнах. Вязов выключил воду, присел на корточки рядом, толкнул тапок. Тот поплыл, оставляя по бокам волны. Потом уткнулся в блестящую белую стену. Вязов развернул его и ткнул снова. Тапок поплыл. От воды шел пар. Было тепло и сонно. Вязов перекинул ноги и лег в воду, положив «корабль» на грудь.
«Наверное, я е*анулся», — подумал Вязов, с детским облегчением засыпая.
Он был уверен, что потом его растолкают и скажут, что всё. Что неправильный отросток удалили, и он теперь как все. Хороший, здоровый мальчик. И впереди у него большая и счастливая жизнь.
Самолет
В Москву Мишка поехал потому, что сломал ногу. Первый раз он сломал ее в три года, когда отец и мать еще жили вместе. Потом в пять лет, когда они с матерью поселились в деревенском доме. Тогда врачи долго советовались, глядя на снимки, и рекомендовали наблюдать за костью. И вот, спустя два года, Мишка пошел в первый класс, упал на скользком кафельном полу в школе, и кость треснула в том же месте. После нескольких дней переговоров было решено отправить его на обследование в Москву. В местный аэропорт его привезли бабушка и мать. Там ему купили мороженое, и он долго сидел с костылями в углу, а бабушка и мать смотрели на светящееся табло. Потом бабушка сказала:
— Прилетел.
Мать засуетилась, стала приглаживать волосы и покрылась розовыми пятнами, что с ней случалось от волнения.
Вскоре к ним подошел, улыбаясь, высокий и статный человек, Мишкин отец. У него был красивый голос. Рейс уже объявили, мать передала Мишкины бумаги и снимки и сумку с едой. Еду отец сунул назад.
— Уж как-нибудь его прокормлю, — сказал он, подмигнув Мишке, и красиво, раскатисто засмеялся.
— Котлеты хоть возьмите, — сказала бабушка, но отец уже легко подхватил одной рукой Мишку, другой — сумку и костыли, и они пошли на посадку.
В зале вылетов отец снова купил Мишке мороженое, усадил его за столик у большого окна и спросил: