Вспомнила нас маленькими, двенадцатилетними. Как ловили рыбу на Хопре самодельными удочками. У Олега пузатый и слишком короткий поплавок все время заваливался набок. А у меня клевало и клевало.
И Олег в детской своей зависти кричал в сторону палаток:
— Папа, у меня опять не стоит!
Родители отвечали дружным хохотом, а мы не понимали, что в этом смешного.
Мы выросли вместе и потому не могли распознавать друг в друге мужское и женское. Был всего один эпизод. В очередном походе на байдарках.
Мы сидели в палатке и ждали, пока кончится дождь. Шмель ползал по брезентовой стенке палатки. Олег поддевал его травинкой, и шмель недовольно и низко гудел.
— Оставь его в покое, — сказала я.
Он послушно выбросил травинку и лег рядом. Дождь падал веселыми косыми штрихами. Трава блестела на солнце, уже пробивавшемся из-за туч. Пахло соснами и мокрой землей. Олег длинно погладил меня по голой ноге. Снизу вверх. У него были взрослые руки. Я оцепенела, но сделала вид, что ничего не заметила. Он сделал вид, что ничего не сделал. Дождь кончился. Спустя семь лет Олега убили.
Прокладки были в зеленых, розовых и фиолетовых упаковках. Я купила зеленую с веселой ромашкой. Мужчина и женщина ослепительно улыбались с рекламного плаката презервативов, радуясь, что у их любви не будет плодов.
Последний раз видела его в конце лета. Олег приезжал к нам на турбазу. Неузнаваемо высокий и широкоплечий. На нем были модные мокасины из рыжей кожи. В те нищие, перестроечные времена такая обувь стоила бешеных денег.
Покатались на лодке. Я смотрела на его руки, когда он греб.
— Всё принца ждешь? — спросил он и подмигнул. — А вдруг я и есть принц?
— Смотри, куда гребешь, дурила, — ответила я.
Мать взяла массажную щетку и с беспамятной улыбкой всё пыталась причесать сына. Но волосы уже не слушались, как раньше, и топорщились мертво и неопрятно.
Батюшка, неслышно ступая, ходил вокруг гроба и пел высоко и стройно:
— Царство Небесное, Царство Небесное, Царство Небесное. Вечный покой.
И казалось, он уговаривал непослушную душу которая тоже топорщилась где-то между жизнью и смертью, не желая ни царства, ни покоя.
Через распахнутую балконную дверь влетел шмель, с густым жужжанием сделал круг и вылетел прочь.
Спустя месяц встретила их в городе. Юля и отец Олега шли, держась за руки. На отце были рыжие мокасины.
— Донашиваю, — он виновато улыбнулся. — У нас размер почти одинаковый.
Юля отвернулась и закурила.
Прощай, Анна К.
В почту пришло уведомление о дне рождения моей знакомой, Анны К., с которой я давно не общаюсь. Мне вдруг стало любопытно.
Анна К., что стало с тобой? Последний раз мы виделись десять лет назад. Ты работала на площади Толстого в странной фирме, владельцами которой были американские братья-близнецы. В офисе продавались развивающие игрушки для детей и младенцев. Экологически чистые материалы. Дерево, веревки и металл. Игрушки были аккуратно разложены на огромном блестящем столе. К каждой был приклеен долларовый ценник. Бешеные деньги за простые деревяшки с пазами и дырочками. Кроме того, в офисе были: отличная кофемашина, неограниченное количество шампанского, красный кожаный диван и джакузи.
— Классный офис, — сказала я. — Не знала, что младенцы хлещут кофе и шампанское.
— Братья любят шик, — сказала Анна. — Иногда я ночую здесь
Железо брекетов поблескивало на её зубах.
— Отличное место, — повторила я.
— Братья иногда заезжают, — сказала Анна и снова улыбнулась железной улыбкой.
Она назвала их по именам, показывая фотографии из офисного альбома, но я не запомнила. Просто смотрела фотографии. Братья были похожи на Элтона Джона. Раздувшиеся старые мальчики с желтыми волосами. В блестящих костюмах одинакового кроя, но разного цвета.
— Как ты их различаешь? — спросила я.
— А зачем? — пошутила Анна К. — Они никогда не появляются вместе. Если один в Питере, значит другой в Нью-Йорке. Ты когда-нибудь пила шампанское в джакузи?
Я поморщилась.
— Да, это пошло звучит. Но на деле чертовски приятная штука.
Анна стояла на дорогой паркетной доске в своих огромных замызганных белых кедах, надетых на голую ногу, делала нам кофе и что-то говорила про свою диссертацию, но я её не слышала. Я все время пыталась чисто инженерно представить, как рыжие Элтоны Джоны по очереди трахают её. У меня ничего не получалось. У Анны было выцветшее лицо, плоская грудь и огромная задница. Но внутри нее, в том, как она говорила, как строила фразу, была порхающая легкость изящной женщины. Она производила такое же сложное впечатление, как Пизанская башня.