Дома они обедали и, по настоянию Глеба, ложились в постель. И это было их лучшее время. И даже мысль, что наступит пьяный тоскливый вечер, а потом ночь, не омрачала Анне этого очень простого счастья быть женщиной этого человека. Он дремал, и она ловила себя на каком-то пигмейском восторге от созерцания большого белого мужчины, лежащего рядом. Так в каком-то фильме маленькие желтые таитянки любили красивых французских моряков.
Потом наступала ночь. И это было самое худшее. Соседние дома пустовали. Единственный фонарь тускло светился над входом. Очертания огромных деревьев и луна, висящая над озером, ночью становились зловещими. Зловещим делался и сам Глеб, которого к полуночи было трудно узнать. Несмотря на то, что он и днем почти не выходил на улицу, ночь его тяготила, и он метался в замкнутом пространстве, как зверь.
Иногда он звонил своим бывшим и говорил с ними грубо, как с дешевыми шлюхами. Бывшие смеялись, но не вешали трубку. Анну злили эти разговоры, и она уходила, когда он начинал кому-то звонить. Как-то он поймал ее за руку и сказал в трубку:
— Моя любимая женушка злится, что я говорю с тобой… Поговори с ней… Объясни ей, что я хороший парень.
Он сунул телефон Анне.
— Это Галка, — сказал Глеб. — Она большая, толстая и безобидная. Лет двадцать назад мы хорошо проводили время.
Анна долго молчала, не зная что сказать.
— Привет, Анна, — сказал в трубке приятный женский голос. — Приятно познакомиться.
Анна слышала обрывки их разговора и те слова, которыми Глеб называл эту женщину, плохо сочетались со спокойным голосом в трубке.
— Зачем вы терпите это? — спросила Анна голос в трубке. — Он же вас оскорбляет.
Женщина помолчала:
— Я сто лет его не слышала. Соскучилась. Вы меня понимаете?
В этот вечер Глеб опять говорил с кем-то по телефону.
— Эй ты, прошмандовка донецкая, — кричал он в трубку.
Анна спустилась в маленькую комнату на первом этаже и легла на кушетку, надеясь уснуть. Она вдруг вспомнила скучные семейные выезды к морю. Недорогие отели, маленькие номера. Как ее раздражали вечерами звуки других постояльцев за тонкими стенами. Как ей хотелось бы сейчас звука, свидетельства присутствия в этом доме кого-нибудь еще. Какого-нибудь трезвого, нормального человека.
Чернота расползалась по комнатам, как чернильное пятно. Это была не только чернота как отсутствие света. Это была какая-то дополнительная сущность, которая появлялась рядом, стоило Глебу начать пить. Анна чувствовала ее. Несколько раз она пыталась рассказать об этом Глебу, когда он был трезв.
— Ты выдумщица, — нежно трепал ее по волосам Глеб. — Нет никакой сущности. Пьяный мужик — это просто пьяный мужик.
Анна начала дремать, когда лестница тяжело заскрипела. На кухне полилась вода. Что-то звякнуло в раковине. Тяжелые шаги стали приближаться и остановились за дверью.
Стало страшно, хотя было очевидно, что за дверью стоял Глеб. Кто еще мог там стоять?
Ветка дерева качалась за окном. За дверью слышалось шумное дыхание. Это было похоже на американский фильм ужасов.
Дверь распахнулась резко, от удара ноги. На пороге стоял Глеб в трусах и желтых носках.
Эти носки Анна отлично помнила — она сама купила их Глебу.
Когда она расплачивалась на кассе, подошел муж. Носки были большого размера, и было ясно, что не для мужа. Собирая покупки в пакет, Анна сунула носки в карман пальто. На выходе ее остановил охранник, подумав, что она не заплатила за них…
— Бросила меня, сука? — прохрипел Глеб.
— Ты говорил по телефону. Я решила не мешать.
— Сбежала от меня? — повторил он с той же типа ласковой интонацией.
— Нет. Я просто хочу спать.
— Спать хочешь? — спросил он и, нехорошо улыбаясь, подошел к кровати.
Она села, прижавшись к стене.
— Ну, — сказал он, тяжело занося на постель ногу. — Ну тогда я буду здесь, с тобой.
Он тяжело взгромоздился на узкую кровать и лег на бок, уставившись на Анну. Один его глаз был наполовину прикрыт. Второй был черный и настолько пустой, что было непонятно, смотрит он на Анну или в стену. Потом он медленно поднял руку и растопырив пальцы, стал подносить к лицу Анны. Она откинулась и оттолкнула руку.