Молитвы не долетали, дом оставался прежним. В нём творилось что-то ужасное. Входящие люди в бешенстве хлопали дверями, у дома не прекращалась ругань. Из грязных окон показывались мрачные и опустошённые лица, в походке каждого была готовность ударить, убожество и безнадёжность были повсюду. Вороны кружились над крышей, как над кладбищем.
Любите друг друга… Стёкла дрожали, словно внутри неслышно метались злобные существа. И вдруг одно окно распахнулось и раздался крик, от которого хотелось зарыться в землю. И в ответ – «Я тебя так изуродую, что ни один бомж на тебя не позарится!»
Монах оставался у дома, стараясь вызвать в памяти тех, кто обладал животворным даром молитвы... В сознании смешивались молитвы разных веков, но он утешался мыслью о том, что все они – частицы одной, Вселенской...
Истощённому, замерзающему, ему было всё труднее направлять слова в Небо, сохранять их силу и чистоту. Город обволакивал холодом и спасение было – только в мысли, что живая душа ему не подвластна. Человек может стать выше своего естества...
С радостью и печалью он вспомнил свою любимую икону – Неувядаемый Цвет – и думал теперь только о ней... Заступница, избави нас от печали… Спасение наше... Стена нерушимая, прибежище…
Лишь один раз он отошёл своей мыслью от молитвы, представив, как настоящая река, поднявшись до неба, ворвалась в город и смыла, очистила всё...
На третий день, когда выпал уже первый непрочный снег, кто-то заметил его и неожиданно бросил несколько монет. Монах отшатнулся, чтобы даже случайно не прикоснуться к деньгам. Взять их – значит принять на себя и грехи этого человека, которые он искупает милостыней. Безумие, когда столько своих нераскаянных...
В конце он мог произнести только два слова из молитвы, но повторял их снова и снова и снова, прося, чтобы дом стал другим... Всё оставалось прежним и не превозмочь было этого холода, исходящего от людей и камней. Но он всё повторял святые слова. До последнего дыхания.
Силы окончательно оставили его, он уже неподвижно лежал на боку. Рядом с ним опрокинули урну, бросали окурки, они догорали на белой земле. Ему же виделась литургия и огоньки свечей в благодатной темноте...
Дом оставался прежним. Не может погибнуть дитя стольких молитв. С этой мыслью отлетело дыхание и мгновенье спустя он был уже далеко-далеко от людей, потерявших себя, от холодных и злых городских улиц.
...Жилищная контора была взбудоражена. Даже вялые осенние мухи быстрее заползали по стёклам. Жирный председатель, покрытый нежным адриатическим загаром, яростно распекал обоих своих подчинённых:
– Как это не знаете?! Кто тогда, мать вашу, знает?! Кто покрасил это старьё?! За чей счёт? Завтра мне счёт пришлют? По проекту он серый! Все дома вокруг – бетонного цвета! Единство архитектурного ан-сам-бля! Не мог же кто-то за свой счёт покрасить пятиэтажный дом?! Накануне зимы?! Я сначала увидел издалека, проезжая. Думаю: что за хрень? На моей территории – рекламный баннер элитной новостройки? На каком основании?! Но круто, ничего не скажешь! Не бывает на свете таких домов! Подъезжаю ближе – и просто охерел!!! Ладно, хрен что перекрасили!!! А весь ремонт, а цветники эти кто разбил? Это сколько бабла? Чьего бабла?! Что за меценаты такие у панельной хрущёбы? Или нищеброды скинулись? Сами повтыкали в грунт эти дорогие, как их, розы без шипов?! Или провокация, перфоманс? Съёмки фильма про любовь?! А птицы?! Я понимаю – вороны! Или вы – два дятла! Но такие… Откуда они? Снег уже лежит!.. Бл... Что здесь творится? Съездил в отпуск, называется! А вы мне мычите, что понятия не имеете!!!
Дом стоял теперь словно выше и в стороне от других зданий, светясь чистым и спокойным синим цветом, любимым цветом Богоматери. Вокруг дома рассыпалось радостное многоцветье. Кружились, играли, сияли бесчисленные ирисы, розы, пионы, фиалки, по-особому яркие после тёплого дождя. Дети показывали руками на птиц и большую радугу. За окнами слышался смех и звенели голоса счастливых людей.
Конец