– Ой-ё! Села на кого-то! Чо ж ты бросашь-то? Куда-то со своей тарой?
Василий промолчал, закусил губу, стараясь приладить отвалившуюся стенку деревянной коробочки и перебирая наугад, чем бы её по приезде домой скрепить.
Михеева замолчала. Что-то высматривала в окно, как будто первый раз видела тысячу раз виденное. Но долго безмолвия выдержать не могла.
– Знать-то морозы пришли? – то ли спросила, то ли пыталась подтвердить очевидное.
И уставилась на Василия.
– Лютые, – кивнул он и решил женщину подначить. – Всё небо ракетами попротыкали, чего ещё ждать?
– А вы и рады, – с издёвкой и невпопад откликнулась Михеева.
Было непонятно, чему рады: тому, что морозы лютые, или тому, что небо проткнуто.
Замолчали. Смотрели на сонных безучастных пассажиров, вихляющихся в маршрутке на каждой кочке отремонтированной дороги. Василий прикрыл глаза. Но задремать Михеева ему не дала:
– А что, в город или в райцентр?
– В город. На птичий, – улыбнулся Василий.
– На птичий. А-а! За червяками? И чо вы в этой рыбалке нашли? Лёд-то ещё – стекло, лопнет под жопой, и поминай, как звали. Ой-ё! Это же страсть! Ты не помнишь, как Игната Кривого свояк на Долговском болоте утонул? Тоже так же в ноябре попёрся за черной рыбой. Кому она нужна-то? Головёшки головёшками. А страшная…. Говорят, что эта рыба только у кладбищ живёт. Правда, нет?
– Правда, – буркнул Василий, – норы до могил роет и человечину жрёт, от того у неё мясо белое и сладкое.
–Ну так и уж… Век-то нынче какой? Кто в такую чушь поверит, чтобы рыба норы копала? Хотя, и правда. Свояк-то, видимо, когда тонул, то плавать собирался. Подо льдом-то ёрзал, ёрзал. И уплыл. Потом баграми тычут, а нет его. Водолазов пригнали. Ой-ё! Они напялили на себя маски и в прорубь. Ходили по болоту-то. Говорят, ничего не видно. Ил и трава. А на третьи сутки в стороне – вот он. Достали. На лёд положили. Ой-ё! Все убиваются. А лица-то на ём уже нет. Всё, как есть всё, ротаны эти проклятые съели. Доктор тогда так и сказал – эти…. Рыбы такие. Ну и похоронили свояка-то Игната Кривого. Баба его зажила одна. Тоже вся измаялась. У них вон ведь скотины сколько было, два огорода, и склад они ещё с кормом держали. Свояку-то некогда было никуда вырваться. Всё работал, работал. Мантулил с утра до ночи. Посмотришь, ещё ни свет ни заря, а он уж на мотоцикле куда погнал, повёз поросёнка на базар продавать, или гусей наколол… И вот ведь. По-о-о-шёл на рыбалку…
– Я осторожно, – Василий отвернулся к окну и стал смотреть на проплывающий мимо серый редкий, заваленный трухляком лес, – С пешнёй.
Что-то не помнил он случая, чтобы свояк у Игнатки утонул.
– Конечно, – не унималась Михеева. – Тебе который год-то пошёл?
– Пятьдесят восьмой.
– Ну да, ты же на десять лет меня старше. Тебе уж бежать некуда. Стерпелось уж всё. А если и утопнешь, то не от жизни, а по дурости.
Маршрутка замерла и настороженно слушала. Вокруг Михеевой повис флёр таинственности.
– Ну-у, – неопределённо протянул Василий. – Всё равно жалко мужика. Хотел отдохнуть, а тут…Надо же, потонул. А я не слыхал.
– Ага! Так они, кобели проклятые, и потонут. Ой-ё! Баба-то евонная первое время сама не своя. Потом всю скотину по боку, огороды продала, склад продала, уехала в город и там шапками торговать стала. Фря, бог ты мой! Как к Игнату явится, так принцесса. Она меня тоже на семь годов моложе. Так говорит, кожу натянула, зубы фарфором покрыла и груди жидкой резиной накачала. Вот, у людей денег деть некуда.
Маршрутка остановилась. Михеева глянула в дверь, спохватилась, засуетилась. Она выскочила на тротуар, но что-то вспомнила и снова заглянула в салон:
– Ты там для несушек витамин посмотри. Я же курами сейчас занимаюсь. А они – голые.
– Куплю, Тамара! – кивнул Василий и облегчённо вздохнул, внезапно вспомнив, как Михееву зовут.
Вновь стало жалко сломанной деревянной коробки. Василий пошарил рукой в пакете, достал жестянку и с большим трудом разъял её на половинки. Он подобрался и поёрзал на сидении, стараясь найти удобную позу. С утра было всё замечательно: ничего не болело, давление не шалило, настроение было бодрым. Пойдя по первому списку на пенсию в пятьдесят, он по годам был ещё молод. Но коксохим давал о себе знать. Послушал полчаса крикливую старуху, подумал о чём-то, и какая-то козявка завозилась в правом виске. Какой-то древоточец решил попробовать на прочность крепкий остов Василия. Левая рука немного онемела, и по ней, как и по левой ноге ниже колена, бегали шаловливые мурашки.