Шваркнув кувшин об пол, он подобрал бумажки и смял их в карман. Мать повисла у него на ногах.
— А-але-ош? — аж вскрикнула от удивления старуха.— Слы-ышь? Отдай деньги, сынок, на что они тебе… Я тебе на них костюм куплю али как у Ваньки Пятковского руба-а-ху… От-да-ай...
Он не отдал.
Целый месяц он беспробудно пьянствовал, спустил с себя плащ, часы, «москвичку», отдал за чекушку сапожную отцовскую лапу. Пропил даже материны приданые с кукушкой ходики и вышитую накидку. Николу-угодника он завернул в полотенце и пошел с ним к Вырихе. Та на икону не позарилась, но опохмелиться дала. Не позарился никто и на его глухой, без окон, сруб; как он его ни торговал, не давали ему за него даже половины.
Мать его домой пьяного не пускала, и он шел ночевать в свой холодный недостроенный дом, на тощий пакляной мешок. Утром начинал снова. Страшный, опухший, слонялся он целый день по поселку, мацал с ухмылкою баб, приставал к маленьким пацанятам. Насилу уговорив детей поиграть с ним в орлянку, он «хлыздил», жульничал, перекладывал медь из руки в руку, спорил и кричал до хрипоты. Потом лез драться. Пацаны с визгом разбегались от него по заборам и хором дразнили его сверху:
— Рыбий глаз! Рыбий глаз! Красным задом напоказ!
Он гонялся за ними, но не догонял.
— Эй, Рыбий! Где ты свои брезенту-хи-та оставил? — спрашивал его с забора востроглазый татарчонок Мишка.— Говорят, ты их за орех выменял, э? Где?
На поселке уже все знали о пудовских приключениях и звонили о них на каждом углу.
Пудов тут же трезвел.
— В лебеде! — огрызался он и сшибал Мишку с забора камнем.— В лонбарде заложил! За руп ше́зьдесят.
И он плелся в свою недорубленную хибару.
Наконец остановился. Уже ходил и косился на него участковый Пашка Синцов, приходил и выспрашивал что-то у старухи. Денег больше не было. Охоты не было тоже. Была злоба.
Опять он водворился на своем лежаке и тихо стал мечтать о мести. Она его понемногу забирала. Не то чтобы он раньше о ней не думал, нет, думка-то такая была, но думка какая-то неохотная и без предмета: вот взять бы сейчас колун, завернуть его в мокрую тряпку — и клюнуть кого-нибудь эдак в темя. Так, все равно кого. На всякий случай. Кирпичом тоже неплохо.
Теперь же, отлеживаясь, он стал кое-что припоминать. Он все прислушивался к тем ненавистным лесным голосам, к тому сволочному, частившему без дела колоту, к стону идущей по пятам мошки. Особенно его мучили эти вонючие комолые кулачки, где-то он их раньше уже видел. Очень они показались теперь ему знакомыми, очень уж были знакомы эти прибитые, черные с синим пальцы, толстые желтые ногти. Где-то, совсем недавно, он видел эти руки, эти загибающиеся книзу ногти с запекшимися подтеками с исподу. Угрявого длинного мужика он не знал, да и злобы на него не держал. За такое ружье он бы и сам с кем хошь разделался. Ясно, что ружье было длинного. Но эти… Особенно этот, комолый, да и этот, тихарь, с пайвой…
Он стал ходить по поселку и повсюду выискивать эти знакомые руки. Стояла теплая сухая осень. Мужики высаживались по вечерам у бараков и стучали до темноты в домино. Он подсаживался к какому-нибудь столику, молчал и терпеливо чего-то ждал. Потом вставал и шел к другому бараку. Хмуро следил он за игроками, засиживался с ними дотемна, прикидывал так и эдак. Ничего ему пока не попадалось. Были, правда, одни, у толстогузовского сына Петьки, но тот еще был пацан, да и какие-то у него на руках наколки, каких у того не было. Но искал он упорно, спешить ему было некуда. Ходил даже к водокачке и следил, развалясь, за набирающими воду мужиками. Но воду носили почти одни бабы, и ходить к колонке он скоро перестал.
Наконец нашел! Вечером — за домино. То были руки резвого татарина Резвана, он сразу признал их. Так же сгарбливал он свои подлые кулачки, пряча от мужиков карту, так же накладывал на ладонь свой пришибленный большой палец. Тот же визгливый, как бы лающий в нос голос, тот же частый вонючий дых. И главное, как он разглядел теперь, те же хмурые, с вислыми голенищами сапоги с самодельными языкастыми головками. Эти сапоги б он узнал из тысячи.
Теперь понятно, почему эти руки ему так долго не попадались. Резван жил в своем доме на отшибе, имел кучу детей, кучу своих и жениных родственников, держал большое хозяйство. В поселке он появлялся редко; только иногда, в свободную минуту, вырывался он от своей татарвы и забивал с мужиками «козла».