Ирка их ожидала у входа. Она сжимала в руке тетрадки и смотрела на отца печальными глазами. Почему-то ей было грустно.
Они входили в большой, огороженный частой сеткой двор, садились на траву и разворачивали газету.
— Ешь, Ирка! Это тебе не государственное! — выкладывал Пудов свои гостинцы и принимался просматривать тетрадки.
Училась Ирка хорошо, писала крупно и чисто, и он с удовольствием прочитывал все ее изложения и диктанты. В тетрадке по арифметике он никогда не заглядывал — не любил.
Ирка съедала свой гостинец с удовольствием. Выскребывала из банки застывший пластинчатый жир и сосала его, как конфету. Потом переходила на баранки. Дожидавшийся подачки Пират сидел, высуня язык, тут же, но увидев, что надеяться больше не на что, убегал и гонял вместе с мальчишками мяч.
Потом Пудов доставал из-за козырька иголку и просил что-нибудь почитать Ирку наизусть. Она долго терла переносье и что-нибудь припоминала.
Знала Ирка всего много, особенно из Пушкина и Некрасова, и пока отец ей чинил обувь, она громко, с воодушевлением, читала. Но заканчивала Ирка свое выступление неизменно: «Камень на камень, кирпич на кирпич». Этот стих особенно нравился ей, и отцу он нравился тоже.
Потом они прощались. Он свертывал в карман свою сальную газету, гладил дочь по щеке и звал Пирата. Она провожала их немного за ворота и просила приезжать опять. Отец уходил быстро, не оглядываясь, но Пиратка по нескольку раз возвращался к ней и лизал ей на прощание лицо.
Теперь же угощался пельменями только один Петруха. Выриха давно померла, и Петруха снова жил, как прежде, в своей непоправленной хате. Так же он скитался по поселку без дела, так же работал иногда на тарном, так же хватался руками за голову, когда донимали его на улице пацаны. Курей больше Петруха не держал, зато завел себе на горе корову. Корова была хороша, приземиста, доилась и телилась исправно, но доить его к себе не подпускала. Приходилось просить каждый раз соседку, Синцовского Пашки дочь. Та охотно соглашалась, выдаивала корову хорошо, но и молока брать себе не стеснялась. Петруха молока не жалел и еще обещал подарить ей нового, как будет, бычка.
В воскресенье Петруха брал в магазине «сучка» и шел к своему другу на пельмени. Пьянели они быстро, ругались, доказывали что-то, махались, дремали за столом.
— Слышь, Лешка-а?..— вопрошал с икотою Петруха, ткнув вилкою в пельмень.
— Ну?
— На поселке гово́рють, што ты собак жрешь… и ишшо говорють…
— Ну?
— …Што ты пельмени эти будто ба тоже собачьи делаешь.
— Брехня-аа…— убежденно отвечал Пудов.— Шта, у меня мяса нету?
— Да я-то знаю, а вот говорють же люди…
— «Говорють, говорють»… А хоть бы и собачьи, так ты не бойсь, не залаешь.
— Нет, Лешка,— обижался Петруха,— собачьих я не ем. Ты уж мне если что, так по дружбе…
— Чуда-ак,— брал его за плечо Пудов.— То ж баран. Ну хошь, счас докажу?
— Докажи,— встряхивал головою Петруха.
— Вот, слушай…
— Да нет, ты мне по дружбе скажи, если что… Я не обижусь.
— Слушай, грю!
— Ну?
— Ты думаешь, собака собаку есть станет?
— Живую?
— Да не… — морщился Пудов.— Мертвую. Вот Пиратка, к примеру, станет исть собачатину?
— А што ему? Сожреть…
— Эй-э! Сожреть… За кого ты его считаешь? Да собака собаку ни в жисть… Она животная с понятием. Хошь, попробуем? Пиратка, ко мне!
Пират тасовался тут же. Хозяин бросал ему под печку пельмень, и пес, щелкнув зубами, брал его с лету.
— Понял? — торжествующе спрашивал Пудов.— Значит, не собачьи.
Это убеждало Петруху — он тут же прекращал свои сомнения и ел пельмени с новым аппетитом.
Затем они шли на кладбище. Обнявшись, они горланили песни, шатались между могил и вспоминали прошлое. Потом Пудов рассказывал своему другу, кто здесь где и за что лежит. Биографии своих жильцов он знал досконально, то есть биографии не полные, а только, так сказать, летальные, до других же ему не было никакого дела. Он все обо всех знал, кто какой смертью умер и долго ли перед этим жил. Показывал он Петрухе только «интересные» могилы.
— Вон энтот вот лежит под елкой,—тыкал он грязным пальцем,— думаешь, так себе лежит — и все?
— А што? — спрашивал Петруха со страхом.
— Не-ее… Тут, брат, только одна чучела, а к нему голова приторочена! Поездом размозжило. Голову только одну и вытащили.
Петруха трясся от страха и тянул приятеля в избу.
Но Пудов только входил во вкус и уходить домой не собирался.