Он купил себе пользованный офицерский планшет, завел с яловыми голенищами сапоги. На зеленый хаковый китель привернул «ворошиловского стрелка», пришил милицейские, с гербами пуговицы. В планшетке он держал набор разной длины ножей, йод, марганец, вату, хромированный медицинский скальпель, толченый в баночке стрептоцид, суровую и шелковую нить.
За кровавую свою работу брался не спеша, с отдышкой. Не спеша разворачивал планшет. Не спеша выкуривал папиросу. Не спеша выкладывал, резал, убивал. Не спеша отдыхал после убийства. И, отдыхая, любил посмотреть на цвелую военную карту, так и не вытащенную из планшета своим донага пропившимся хозяином.
Особенно он любил коновалить. По-видимому, это было по душе его скопческой натуре, его темному, ненавистному прошлому. Зажав поросенка в деревянную снасть, он подолгу оправлял на бруске свой самокальный обрезок, строгал ноготь лезвием и с удовольствием прислушивался к оголтелому поросячьему визгу. Хозяин сердился на него и нервничал, просил его поторопиться или хотя бы отпустить поросенка. Но Пудов отпускать не соглашался, а правил себе в углу свой короткий злой нож и утешал хозяина:
— Не бойсь, не сдохнет. Всякое дело отдумки требует.
Навизжавшееся обессиленное животное замирало и утихало, и тогда он стремительно подскакивал к нему, растягивал ему задние ноги, делал краткий в мошне рез, выдавливал наружу яичко и, перехватив жилу шелковой ниткой, отрезал ее. Затем прижигал йодом, засыпал стрептоцидом и выкусывал аккуратно нитку. Он любил обкусать нитку зубами и любил покатать ногою синее перламутровое яичко. Покатав же, он с наслаждением раздавливал его на полу и усмехался.
— Ну вот,— говорил он.— Теперь женихайсь.— И сплевывал.
Поросята отходили быстро, быстро набирали вес, радовались, розовели, утешали хозяина. Пудов тоже всегда радовался своим клиентам, и когда узнавал их на улице, то снисходительно хлопал их по плечу. Но с баранами ему возиться почти не приходилось — не любил. Они долго болели еще после этого и долго скакали еще на своих овец, и когда какой-нибудь недоверчивый скуповатый хозяин хватал его на улице за рукав, он отворачивался от него и говорил хмуро:
— В ем память-то, поди, как в человеке, оттого и скачет… Бросит! — И уходил.
Хозяин с сомнением качал головой и брел к своему выложенному барану.
И колол он тоже охотно. Резали обычно в одно время, глухой осенью, перед заморозками, и все наперебой запрашивали его умелого ножа.
Он степенно входил в дом, брал в руку поднесенную с белой чарку, нюхал и тотчас возвращал хозяину.
— Перед делом не люблю,— угрюмо говорил он.— Руку сбивает.— И раскрывал на ходу планшет.
Он шел в сарай, с удовольствием осматривал свою жертву, гладил по спине и хлопал — он любил ее перед этим погладить, поласкать и почесать за ухом. Но животные всегда чувствовали своего убийцу и испуганно жались в угол.
Кратким, как бы ленивым движением он заводил нож под сердце, на мгновение задерживал его перед ударом и не ударял, а просто со страшной силой вдавливал его в напряженную плоть. Потом вытирал красное струящееся лезвие о ладонь, говорил:
— Точка,— и уходил к другим.
Свинья шла в основном на продажу, и поэтому изводили ее только в сердце: кровь уходила внутрь, в мясо, и оно делалось тяжелей, прибыльнее. Но телятину оставляли для себя, и кровь тщательно спускали.
Свалив теленка кулаком, он глубоко, до хрящей, въедался ему ножом в горло — и уходил прочь.
В разделке он никогда участия не принимал, считал эту работу грубой и низменной, но положенное ему мясо аккуратно забирал. Его присылали ему прямо на дом. Со свиньи он брал печень или легкое, но от теленка — только с горла. Так полагалось по обычаю.
4
Зимой он устроился работать на тарный склад. Работал на пару с Петрухой Бессоновым, калекой войны. Петрухе порвало на фронте мотню, и мужики зло смеялись над ним. Пудов же к нему не приставал, и это подходило ему.
В стылом воздухе тарного работа была одна: сколачивали водочные ящики, сбивали фанерные лопаты. Здесь всегда пахло олифой, новым деревом и краской, и, выполнив свой урок, они слонялись по этому огромному дощатому сараю без дела, прислушивались к его запахам и к тому, как носится по его железной крыше оголтелая январская вьюга.
Когда надоедало, они отправлялись в лес строгать на метла березу, вырубать дрючки и черенки. Глубоко, до паха, влезали они в рыхлый сырой снег и молча разбредались по тайге. Рубили, ломали, изводили молодняк, обчищали до верхушек березу, расставляли на зайцев силки. Попутно собирали сосновую на семя шишку, кидали ее не глядя за плечи и замечали на лето кедры. Иногда, не сговариваясь, сходились, молча курили и опять расходились.