— Да ты дуракъ и есть.
— Это точно, ваше степенство. Жерди лавочнику съ рѣки возилъ. А какая заработка?
— Нѣтъ, ты и такъ дуракъ, безъ этого дуракъ.
— Пусть будетъ по-вашему, ваше степенство, — улыбнулся мужикъ. — А вотъ водочки мнѣ поднесите стаканчикъ, чтобы съ здоровьемъ вашу милость поздравить.
— Водки, братъ, мнѣ и самому мало. Тутъ только мнѣ да егерю.
— Да вѣдь въ одинъ монументъ къ Астахову въ кабакъ спорхать можно.
— Нѣтъ, ужъ ты пей ромъ. Вотъ ромъ, есть.
— Ну, ромъ, такъ ромъ. Доброму вору все въ пору, ваше благоутробіе.
Петръ Михайлычъ сталъ наливать ромъ въ стаканчикъ. Запахло жаренымъ масломъ. Егерь, уходившій въ это время въ сосѣднюю комнату, явился со сковородкой яичницы на таредкѣ. Сзади его Анисья несла огурцы на тарелкѣ. Черезъ нѣсколько минутъ всѣ выпили.
— Важно! — говорилъ Потръ Михайлычъ, потирая ладонью желудокъ и прожевывая огурецъ.
— Кушайте, кушайте яишенку-то, пока горяча, — предлагалъ ему егерь.
— Вотъ на ѣду-то меня и не тянетъ. Поѣмъ. Куда торопиться! Вишь, она какъ еще горяча, яишница-то, даже кипитъ въ ней масло.
— Меня самого, ваше степенство, на ѣду никогда не тянетъ на утро, коли я съ вечера загулялъ, — сказалъ мужикъ и прибавилъ: — Да оно и лучше. Водка безъ ѣды всегда ласковѣе пьется. А только, ваша милость, безъ второго стаканчика нельзя, — улыбнулся онъ, — поднесите ужъ и второй. Вѣдь я въ двухъ сапогахъ хожу. Да и сами-то вы…
— Амфилотей! Найдется мнѣ тамъ въ бутылкѣ еще стаканчикъ водки? — спросилъ егеря охотникъ.
— Найтиться-то найдется, Петръ Михайлычъ, а только лучше-бы вы спервоначалу яишенки…
— Ахъ, ты, Господи! Ну, чего ты меня оговариваешь! Чего подъ руку говоришь! Терпѣть я этого не могу.
— Да вѣдь на выводковъ намъ идти надо, — вотъ я изъ-за чего.
— И на выводковъ пойдемъ. Все будетъ… А только не говори мнѣ подъ руку. Черезъ это самое у меня икота всегда дѣлается.
— Да вѣдь я къ тому, что еще утро. Лучше-же мы въ дорогу съ собой фляжечку захватимъ и на легкомъ воздушкѣ въ лѣску…
— То само собой. Наливай.
Мужикъ бросился наливать Петру Михайлычу остатки водки, а себѣ ромъ.
— И чего ты, въ самомъ дѣлѣ, ихъ милости, Петру Михайлычу, препятствуешь? Какую ты имѣешь праву? — обратился онъ къ егерю.
— Ну, ну, ну! Не тебѣ меня учить политикѣ! Я тридцать пять лѣтъ съ господами охотниками. Я егерь, прирожденный егерь, а ты мужикъ, сиволдай, — огрызнулся на него егерь. — Я съ графами да съ князьями бывалъ.
— И я графа Льва Петровича возилъ. Чего бахвалишься!
— Стаканъ! Оставь его! Не суйся! — крикнулъ на мужика охотникъ. — Пей.
— Еще разъ съ здоровьемъ, ваша милость, поздравляю! — сказалъ мужикъ и выпилъ стаканъ.
Выпилъ и охотникъ. Въ головѣ его уже порядочно шумѣло. Егерь опять приступилъ къ нему:
— Съѣшьте вы хоть кусочекъ яишенки-то. Иначе зачѣмъ было и требовать ее?
— Ты требовалъ. А я ни въ одномъ глазѣ… Вотъ ежели-бы раковъ…
— Да не желаете-ли, ваша милость, я сейчасъ побѣгу и скажу, чтобы мальчишки ловили въ рѣчкѣ? — засуетился мужикъ. — Вѣдь у насъ только для господъ и ловятъ.
— Ваше степенство! Петръ Михайлычъ! Когда-же на выводковъ-то? — строго крикнулъ егерь. — Кушайте тогда чай, коли яичницу ѣсть не можете, одѣвайтесь да я пойдемте. Собачка по васъ плачетъ, ружье стонетъ.
— Сейчасъ, сейчасъ… — заговорилъ охотникъ. — Экій какой ты, Амфилотей, ретивый!
— Да вѣдь надо-же хоть одну птицу убить, коли на охоту пріѣхали. А ты, мужикъ, пошелъ вонъ!
Егерь взялъ за плечи мужика и выпихалъ его за дверь.
Уже было около одиннадцати часовъ утра, а Петръ Михайлычъ все еще не могъ выбраться изъ охотничьей сборной избы въ лѣсъ на охоту. Впрочемъ, онъ уже одѣлъ брюки и высокіе сапоги, перетянутые ремнями выше колѣнъ, и наполнилъ водкой охотничью фляжку. На столѣ стояла уже новая, на половину выпитая бутылка водки, и самъ Петръ Михайлычъ, хвативъ на старыя дрожжи нѣсколько стаканчиковъ, былъ уже изрядно пьянъ. Егерь пересталъ и звать его въ лѣсъ на выводковъ куропатокъ, а бродилъ изъ угла въ уголъ и бормоталъ:
— Такъ я и зналъ, такъ я и предрекалъ, что эти выводки доктору Богдану Карлычу достанутся. Какой вы теперь охотникъ! Вамъ теперь не дойти до выводковъ-то!
— Врешь. Въ лучшемъ видѣ дойду, дай только мнѣ въ аппетитъ войти и позавтракать хорошенько, отвѣчалъ Петръ Михайлычъ. — Вотъ Анисья грибы изжаритъ, я въ аппетитъ войду — и послѣ завтрака отправимся. Куда намъ торопиться? Надъ нами не каплетъ.
Егерь махнулъ рукой.
— А къ двѣнадцати часамъ того и гляди докторъ Богданъ Карлычъ пріѣдетъ. Онъ обѣщался сегодня пріѣхать. Пріѣдетъ и потребуетъ, чтобы я съ нимъ на охоту шелъ и дичь ему указалъ.
— А ты не ходи.
— Какъ я могу не ходить, ежеіи я свободенъ? Докторъ такой-же членъ охотничьяго общества, такія-же деньги платитъ, какъ и вы.
— Врешь, опять врешь. Ты не свободенъ, ты занятъ, ты со мной, и какъ только докторъ подъѣдетъ съ избѣ, такъ мы съ тобой и отправимся.
— Да вѣдь у васъ ужъ и теперь ножной инструментъ плохо дѣйствуетъ, такъ какъ-же отправляться-то?
— А Стаканъ-то на что? Стаканъ довезетъ до выводковъ. Стаканъ! Ты тутъ?
— Здѣсь, ваша милость, — послышалось изъ-за перегородки и показался мужикъ Степанъ. — Могу-ли я отойти отъ вашей милости, коли вы тутъ! Мы всѣ дѣла бросимъ, а около вашей чести будемъ присутствовать.
— Такъ закладывай лошадь въ телѣжку. На выводковъ со мной поѣдешь! — отдалъ приказъ Петръ Михайлычъ.
— Въ одинъ монументъ, ваше степенство! — засуетился мужикъ.
— Стой, стой! — остановилъ его егерь. — Твое руководство будетъ не причемъ. Не доѣдемъ мы, Петръ Михайлычъ, до выводковъ на лошади. Вѣдь это въ Кувалдинскомъ лѣсу, а тамъ и проѣзжей дороги нѣтъ, — обратился онъ къ охотнику.
— Есть. Я до Акима Михайлова сторожки на прошлой недѣлѣ ѣздилъ, — сказалъ мужикъ.
— А отъ Акима Михайлова сторожки еще около трехъ верстъ до выводковъ, а Петръ Михайлычъ сегодня нешто ходокъ!
— Я на три версты не ходокъ? Нѣтъ, это ты врешь, Анфилоша. Точно, что я теперь поослабѣлъ малость, но вотъ какъ подзакушу грибками, такъ три-то версты въ лучшемъ видѣ… Запрягай, запрягай, Стаканъ! Полдороги ты меня подвезешь, а полдороги я съ Амфилошей — и въ лучшемъ видѣ выводковъ подстрѣлимъ.
— Да вамъ теперь, Петръ Михайлычъ, не только что въ куропатку, а въ сидячаго гуся не попасть, — отвѣчалъ егерь.
— Мнѣ не попасть? Мнѣ? Нѣтъ, это ты оставь. Я, хвативши-то горькаго до слезъ, еще лучше стрѣляю. Помнишь, на утокъ-то ходили? Какъ я былъ пьянъ! А три утки подстрѣлилъ. Живо, Стаканъ! Одна нога здѣсь, а другая чтобъ тамъ!
Мужикъ побѣжалъ запрягать лошадь.
— Петръ Михайлычъ! — кричала изъ кухни Анисья. — Грибы-то вамъ не подать-ли на огородъ? Все-таки-бы васъ тамъ воздушкомъ пообдуло.
— На огородъ? Правильно. Давай на огородъ, — откликнулся охотникъ. — Тащи туда, Амфилотей, водку. Гдѣ моя шапка? Нѣтъ, ужъ доктору выводковъ не заполучить. Мы ему утремъ носъ.
Началось переселеніе на огородъ, находящійся на задахъ избы. Егерь ворчалъ, но все-таки перенесъ туда водку. Черезъ четверть часа Петръ Михайлычъ и егерь сидѣли на огородѣ подъ старой вишней, усѣянной ягодами. Передъ ними на врытомъ въ землю столикѣ шипѣли грибы на сковородкѣ, стояла бутылка и стаканчики.
— Наливай мнѣ и себѣ, Амфилотей, — говорилъ егерю Петръ Михайлычъ. — Вотъ я сейчасъ выпью, подзакушу и не только что на куропатокъ, а хоть на медвѣдя готовъ.
— Да ужъ теперь пейте, теперь все равно, — отвѣчалъ недовольнымъ тономъ егерь.
На огородѣ изъ-за кустовъ смородины показался деревенскій мальчишка безъ шапки и босикомъ. Онъ тащилъ что-то въ тряпкѣ.
— Есть восемь штукъ! Поймалъ… Пожалуйте, Петръ Михайлычъ… Сейчасъ Степанъ намъ сказалъ, что вамъ раки требуются. Три рака самые матерые… — говорилъ онъ, развертывая тряпицу и высыпая на траву раковъ.