— Ахъ, шутъ гороховый! Такъ и есть, раки… — улыбнулся Петръ Михайлычъ. — Ну, спасибо Степкѣ. Раковъ теперь любопытно поѣсть. Вотъ что, Амфилоша, мнѣ аппетитъ даетъ, когда я съ похмелья… Раки. Съѣмъ я хоть штукъ пять — и хоть быка мнѣ тогда на ѣду подавай. Стащи-ка Анисьѣ, да вели сварить. Чего ты усами-то шевелишь, какъ тараканъ? Тащи.
— Да ужъ теперь сколько хотите чудите! Все равно не видать вамъ выводковъ, — махнулъ рукой егерь и понесъ варить раковъ.
Петръ Михайлычъ далъ мальчишкѣ пятіалтынный. Тотъ почесалъ затылокъ и заговорилъ:
— Нельзя, дяденька, за пятіалтынный. Мало. Изъ этихъ денегъ я долженъ Степану на бутылку пива отдать за то, что онъ мнѣ васъ на раковъ подсваталъ, а отдамъ я ему восемь копѣекъ на пиво, такъ что-же мнѣ-то останется?
— Вонъ, пострѣленокъ! — закричалъ на него Петръ Михайлычъ.
— Прибавьте, дяденька, хоть немного, — пятился мальчишка. — Вы добрый. Вы вчера Агашкѣ за двадцать раковъ полтину дали.
— Такъ вѣдь то Агашка, дѣвка разлюли-малина, а ты паршивецъ. Присылай сюда опять Агашку — еще гривенникъ получишь.
— Агашка сегодня у лавочника дрова складываетъ. Ей недосужно.
— На еще пятачекъ и провались отсюда! — швырнулъ мальчишкѣ Петръ Михайлычъ мѣдный пятакъ.
Мальчикъ поднялъ мѣдный пятакъ, улыбнулся и, пятясь, спросилъ:
— А Агашку приведу, такъ еще гривенникъ дадите?
— Агашку и еще какую-нибудь дѣвку показистѣе приведи, тогда и пятіалтынный дамъ. — Только чтобы и вторая была изъ голосистыхъ и умѣла пѣсни пѣтъ.
— Хорошо, хорошо… Я вамъ, дяденька, даже трехъ предоставлю — и все первыя пѣсенницы по нашей деревнѣ, - проговорилъ мальчишка и побѣжалъ съ огорода.
На улицѣ раздались бубенчики. Показался егерь.
— Какъ я сказалъ, что докторъ Богданъ Карлычъ на охоту пріѣдетъ, такъ и вышло, — говорилъ онъ Петру Михайлычу. — Пріѣхалъ вѣдь. Ну, теперь проститесь съ выводками;
— Мои выводки, мои. Никому ихъ не уступлю, Наливай, Амфилоша, и выпьемъ, — отвѣчалъ охотникъ и, взявъ на вилку съ сковородки грибъ, приготовился имъ закусывать.
На огородъ входилъ охотникъ докторъ Богданъ Карлычъ, худой и высокій старикъ изъ обрусѣвшихъ нѣмцевъ. Одѣтъ онъ былъ въ новый охотничій костюмъ изъ рыжаго верблюжьяго сукна, съ громадными металлическими пуговицами, на которыхъ были изображены выпуклыя кабаньи головы, а на головѣ имѣлъ черную тирольскую шляпу съ перомъ. Костюмъ былъ опоясанъ широкимъ шитымъ гарусомъ поясомъ и на немъ аккуратно висѣли: небольшая фляжка, оплетенная камышемъ, кинжалъ въ ножнахъ съ серебряной оправой, кожаный баульчикъ съ сигарами и папиросами и кабура съ револьверомъ. Въ баульчикѣ и въ кабурѣ также были вставлены вышивки — въ баульчикѣ бисерная, а въ кабурѣ гарусная. Ноги его были обуты въ полусапожки съ необычайной толщины подошвами, а отъ полусапожекъ доходили до колѣнъ стиблеты изъ какой-то непромокаемой матеріи, застегнутые съ боку на металлическія пуговицы. Онъ курилъ окурокъ сигары, вправленный опять-таки въ бисерный мундштукъ и, какъ журавль, шагалъ большими шагами по огороду на своихъ длинныхъ ногахъ.
— Амфилотей! — кричалъ онъ еще издалека. — Ты гдѣ?
— Амфилотей, Богданъ Карлычъ, сомной. Амфилотья я уже заарендовалъ. Теперь я его арендатель и мы сейчасъ ѣдемъ съ нимъ на охоту, — откликнулся Петръ Михайлычъ отъ стола. — Вотъ только позавтракаемъ и поѣдемъ на куропатокъ.
Докторъ подошелъ къ столу.
— Ахъ, это вы? — сказалъ онъ, обзирая сковородку грибовъ на столѣ, водку, ползающихъ по травѣ раковъ, опухшую и перекосившуюся физіономію Петра Михайлыча, и поморщился. — Здравствуйте.
— Милости прошу къ нашему шалашу. Закусить не прикажете-ли передъ охотой-то? Грибы на удивленіе. Отдай все, да и то мало. Вотъ раки есть, что твои крокодилы. Сейчасъ велимъ ихъ сварить хозяйкѣ и закуска къ водкѣ будетъ въ лучшемъ видѣ.
Петръ Михайлычъ подалъ доктору свою мясистую грязную руку. Тотъ опять скорчилъ гримасу и, не выпуская изъ зубовъ мундштука съ сигарой, пожалъ эту руку.
— Но вѣдь я пріѣхалъ на охоту, — сказалъ онъ, не отказываясь и не соглашаясь на предложеніе, и покосился на раковъ.
— Передъ охотой-то только и подкрѣпить себя. Вы докторъ, вы сами знаете. Какъ это называется по вашему, по докторскому-то? Санитарная гіена, что-ли?
— Гигіена, а не гіена, — отвѣчалъ докторъ. — Гіена — звѣрь, а гигіена — то, что нужно для здоровья.
— Да, да… Такъ… Дѣйствительно… Гіена звѣрь, а гигіена… И зналъ я, да вотъ перепуталъ, которая гигіена, которая гіена. Ну, да все равно. Мы не доктора. Такъ вотъ для гигіены не хотите-ли?
— Развѣ ужъ только изъ-за раковъ. Раки очень хороши, — опять покосился докторъ на раковъ.
— Восторгъ! Самые нѣмецкіе. Сейчасъ только нѣмецкую пѣсню пѣли.
— Ну, я какой нѣмецъ! Я совсѣмъ русскій.
— Садитесь, Карлъ Богданычъ, рядышкомъ со мной на скамеечку.
— Богданъ Карлычъ я.
— Ахъ, да… Ну, да говорятъ, у нѣмцевъ это все равно: что Карлъ Богданычъ, что Богданъ Карлычъ. Амфилотей! Тащи варить раковъ! Водочки, Богданъ Карлычъ?
— Пусть раки будутъ готовы — выпью, — отвѣчалъ докторъ, присаживаясь.
— А вы предварительно первую-то. Теперь самый адмиральскій часъ. Вотъ можно грибками закусить.
— Раки и грибы! О, это очень трудно для желудка, ежели сразу двѣ такія тяжелыя пищи. Нѣтъ, я позволю себѣ два-три рака послѣ рюмки шнапса и то предварительно закушу парой бутербродовъ съ мясомъ и выпью пару яицъ всмятку. Амфилотей! Принеси мнѣ мой сакъ-вояжъ. Тамъ у меня есть приготовленные женой бутерброды съ телятиной! — крикнулъ докторъ въ догонку егерю, уходившему съ огорода варить раковъ.
— Ахъ, какой вы аккуратный нѣмецъ, Богданъ Карлычъ! — покачалъ головой Петръ Михайлычъ.
— Да… Я люблю порядокъ. Да такъ и надо для гигіенической жизни. Такъ у насъ и въ природѣ. Сердце бьется каждый день въ одномъ и томъ-же порядкѣ, дыханіе идетъ то-же въ одинъ и тотъ-же порядокъ, — ораторствовалъ докторъ, посмотрѣлъ на лицо Петра Михайлыча и прибавилъ:- А вы тутъ кутите?
— Да, загулялъ немножко, признаюсь вамъ какъ доктору. Другому-бы не признался, а вамъ признаюсь.
— Да вѣдь это и безъ признаванья видно.
— Ну!?. А, кажется, я не очень… Ну, да что тутъ! Не пьешь — умрешь, и пьешь — умрешь, такъ ужъ лучше пить. Вотъ и сейчасъ выпью. Да вылейте, Карлъ Богданычъ, со мной рюмку-то! Вѣдь не разорветъ васъ.
— А вотъ сейчасъ егерь принесетъ мой сакъ-вояжъ съ бутербродами, тогда я и выпью, — отнѣкивался докторъ и обернулся посмотрѣть, не несетъ-ли егерь сакъ-воджъ.
— Въ такомъ разѣ за вашу гигіену! Будьте здоровы! — сказалъ Петръ Михайлычъ, налилъ себѣ рюмку водки, проглотилъ ее и сталъ закусывать грибомъ, сильно сморщившись отъ выпитаго. — И отчего это, Карлъ Богданычъ, такъ плохо водка въ утробу лѣзетъ, когда очень ужъ перекалишь ею себя съ вечера?
— Желудокъ испорченъ и плохо принимаетъ. О, это самый лучшій нашъ регуляторъ!
Показался егерь съ изящнымъ сакъ-вояжемъ изъ лакированной кожи съ стальнымъ замкомъ и оковкой. На одной изъ сторонъ сакъ-вояжа опять была вдѣлава гарусная вышивка. Егерь положилъ сакъ-вояжъ на столъ.
— Какія все распрочудесныя вещи, Карлъ Богданычъ, вы въ дорогу берете! — воскликнулъ Петръ Михаылычъ, любуясь сакъ-вояжемъ.
— Богданъ Карлычъ, — опять поправилъ его докторъ.
— Пардонъ. То бишь, Богданъ Карлычъ. Прелестный сакъ-вояжъ!
— Это подарокъ отъ жены.
— И вышивочку, поди, она сама вышивала?
— Она. На сакъ-вояжъ — она, на кабуру — старшая дочь Каролина, на портсигаръ — младшая дочь Амалія, а на поясъ — это моя теща, — похвастался докторъ, вынулъ изъ кармана ключъ, аккуратно отперъ сакъ-вояжъ, досталъ оттуда жестяную коробочку съ крышкой, извлекъ изъ нея два бутерброда, завернутые въ чистую бѣлую бумагу и, развернувъ ихъ, положилъ ихъ на бумагѣ на столъ. Потомъ онъ взялъ рюмку со стола, посмотрѣлъ на свѣтъ и сталъ наливать въ нее водку.