— Тсъ! Смотрю я на васъ и дивлюсь! — воскликнулъ Петръ Михайлычъ. — Вотъ такъ нѣмецкая аккуратность.
— А развѣ лучше свиньей жить? — спросилъ его, улыбаясь, докторъ. — Наука насъ учитъ, что мы главнымъ образомъ погибаемъ отъ нечистоты. Чистота все. Въ чистотѣ не живетъ ни одна бактерія, ни одинъ микробъ, а они-то и есть главные враги нашего здоровья.
— Вотъ такъ штука! Слушай, Петръ Михайловъ, докторскую лекцію и соблюдай себя, — проговорилъ Петръ Михайлычъ, погладивъ себя по начинавшей лысѣть головѣ. — Ну, а теперь, Богданъ Карлычъ, можно съ вами чокнуться?
— Да вѣдь вамъ много будетъ… — улыбнулся докторъ.
— Мнѣ-то много? Гмъ… Смотрите вы на меня: эдакій я большой, а рюмка такая маленькая.
Петръ Михайлычъ всталъ со скамейки и, покачнувшись на ногахъ, выпрямился во весь ростъ. Потомъ налилъ себѣ рюмку водки, чокнулся ею съ рюмкой доктора и хотѣлъ пить.
— Постойте, постойте, — остановилъ его докторъ. — Сейчасъ я себѣ и вамъ капель въ водку накапаю — и будетъ прелестная настойка, способствующая пищеваренію.
— Полечить меня хотите? Вотъ такъ отлично! Ай, да, Карлъ Богданычъ…
Докторъ досталъ изъ сакъ-вояжа маленькій пузырекъ съ мельхіоровой крышечкой, привинчивающейся къ горлышку, отвинтилъ ее, вынулъ притертую стеклянную пробочку и аккуратно отсчиталъ изъ него пять капель въ свою рюмку и пять капель въ рюмку Петра Михайлыча, сказавъ:
— Теперь пейте и будьте здоровы.
Они выпили. Докторъ сталъ рѣзать складнымъ ножомъ на маленькіе кусочки бутербродъ съ телятиной и медленно препровождалъ эти кусочки себѣ въ ротъ. Петръ Михайлычъ икнулъ послѣ выпитой водки и закусывалъ грибами.
Появились сваренные раки. Егерь принесъ также и два яйца всмятку. Онъ зналъ привычку доктора, аккуратно, каждый разъ, передъ отправленіемъ на охоту, съѣдающаго два яйца, и принесъ ихъ.
— Теперь можно и по второй рюмашечкѣ выпить? — умильно взглянулъ Петръ Михайлычъ на доктора.
— Ну, пожалуй, можно и по второй, — согласился докторъ. — На охотѣ двѣ рюмки я себѣ еще допускаю выпить. Тутъ усиленное движеніе… происходитъ лишнее сгораніе матеріалу. Наливайте.
— Вотъ и отлично. Очень ужъ я радъ, что наконецъ-то мнѣ интеллигентный партнеръ для выпивки нашелся! А то, вѣрите-ли, вѣдь съ мужиками и съ Амфилотіемъ пилъ. Со вчерашняго утра я пріѣхалъ сюда — и охотниковъ ни души.
— Со вчерашняго утра пріѣхали и все еще на охотѣ не были! — воскликнулъ въ удивленіи докторъ, аккуратно разбивая яйцо и облупливая его сверху.
— Нѣтъ, былъ… — хотѣлъ соврать Петръ Михайлычъ, но остановился, посмотрѣвъ на егеря. — То-есть, на охотѣ я не былъ, но ружье пристрѣливалъ здѣсь на огородѣ.
— Даже и утку домашнюю подстрѣлили у xoзяйки, — сказалъ егерь.
— Ужъ и утку! Не утку, а утенка. Да и не подстрѣлилъ я его, а просто онъ самъ подвернулся. Ужъ ты наврешь тоже!
— Цыпленку жизнь прикончили, — продолжалъ егерь.
— Цыпленку я нарочно. Нужно-же было мнѣ что-нибудь на ужинъ съѣсть, а зарядъ второй былъ, его нужно было выпустить — вотъ я, чтобы не колоть цыпленка…
— И съ утра здѣсь, въ сборномъ мѣстѣ сидите? Ловко! Хорошая охота! — насмѣшливо проговорилъ докторъ.
— Да вѣдь скоро-то тоже не соберешься. То одно, то другое… Сначала позавтракалъ, потомъ прилегъ отдохнуть, проснулся — разные подлецы явились: одинъ несетъ раковъ, другой — грибовъ, третій — рыбы… — разсказывалъ Петръ Михайлычъ. — То, да ее… А я люблю не торопясь. Дѣвки пришли, начали пѣсни пѣть. А тутъ и ужинъ. Удовольствіе… На чистомъ воздухѣ… Вѣдь вся наша и охота-то изъ-за моціона и чистаго воздуха, а я былъ все-таки на огородѣ! Пьемъ. Рюмка стынетъ! — крикнулъ онъ.
Выпили. Докторъ съѣлъ два яйца и принялся за раковъ. Петръ Михайлычъ совсѣмъ уже осовѣлъ, говорилъ заплетающимся языкомъ и тоже сосалъ раковъ.
— Вы, Богданъ Карлычъ, на куропатокъ? спросилъ онъ доктора.
— Да что попадется…
— Такъ отправимся вмѣстѣ. Вотъ и Амфилотей съ нами.
— Гмъ… А меня вы не подстрѣлите? — улыбнулся докторъ.
— Кто? Я-то? Да я, батюшка, такой стрѣлокъ, что бѣлку дробиной въ глазъ. Вологодскій уроженецъ, да чтобы стрѣлкомъ не быть!
— Нѣтъ, Нѣтъ. Я говорю только про сегодня.
— Я въ своемъ мѣстѣ, когда молодой былъ, на медвѣдя хаживалъ и прямо ему подъ лопатку, подлецу, подъ лѣвую лопатку, въ сердце — и наповалъ. Одно только, что вотъ по выпивной части вы плохой компаньонъ — ну, да наплевать. Ѣдемъ вмѣстѣ на куропатокъ, Богданъ Карлычъ! Вотъ Амфилотей укажетъ намъ выводковъ.
— То-есть какъ это ѣдемъ?
— А я мужика подрядилъ, чтобъ подвезъ на подводѣ къ самому мѣсту. Зачѣмъ пѣхтурой мучиться?
— Ну, какая-же это охота! Какой-же это будетъ моціонъ! Нѣтъ, нѣтъ. Я одинъ. Гдѣ выводки? — обратился докторъ къ егерю.
— Въ Кувалдинскомъ лѣсу. Да одному вамъ, ваше благородіе, не отыскать, — далъ отвѣтъ егерь.
— Вы чего боитесь-то, Карлъ Богданычъ? — спросилъ Петръ Михайлычъ. — Я теперь не только на куропатокъ, а даже на медвѣдя въ лучшемъ видѣ готовъ…
— Вижу вижу, что готовы… — опять улыбнулся докторъ.
— Какія пронзительныя нѣмецкія улыбки! Еще по рюмочкѣ?
— Нѣтъ, довольно. Доѣмъ бутербродъ — и въ путь. Слушайте… Отпустите со мной егеря. Вѣдь вы все равно не пойдете теперь на охоту.
— Какъ не пойду? Пойду. Вотъ только мужикъ пріѣдетъ.
— Я здѣсь, ваше степенство. Пожалуйте… — проговорилъ мужикъ Степанъ, показываясь изъ-за разросшихся кустовъ черной смородины. — Въ одинъ монументъ лошадь вашей милости приготовилъ… Баба говоритъ: «поѣзжай за жердями», а я ей: «нѣтъ, старуха!» Позвольте за это вашу честь съ здоровьемъ поздравить?
— Пей, чортова игрушка!
Петръ Михайлычъ налилъ водки себѣ и мужику.
— Ѣдете, что-ли? — спросилъ его егерь. — Тогда я вамъ сейчасъ спинжакъ, ружье и всю амуницію принесу.
— Конечно ѣду. Тащи!
Петръ Михайлычъ попробовалъ встать изъ-за стола, но покачнулся и ухватился за столъ.
— Какой вы теперь охотникъ! Вы лучше спать лягте и ужъ потомъ… — сказалъ докторъ.
— Бѣлкой дробину въ глазъ…
— Вотъ что бѣлкой-то да дробину, такъ это пожалуй…
— Амфилотей! Что-жъ ты сталъ! Тащи амуницію!
— Лучше, Петръ Михайлычъ, прилечь. Вѣдь говорилъ я вамъ, что съ утра не слѣдуетъ много съ бутылочкой бесѣдовать, да къ тому-же еще на старыя дрожжи.
— Молчать! Какъ ты смѣешь во мнѣ сомнѣваться! Дробиной въ глазъ!..
А между тѣмъ на задахъ огорода раздавались визгливые женскіе голоса. Изъ-за кустовъ выбѣжалъ мальчишка Ванюшка.
— Пожалуйте, дяденька, пятіалтынный! Аришку вамъ и двухъ другихъ дѣвокъ привелъ.
— Ахъ, ты, шельмецъ, шельмецъ! А я ужъ на охоту собрался, — отвѣчалъ Петръ Михайлычъ.
— Да вѣдь сами-же вы приказывали.
— Ну, дѣлать нечего. Надо двѣ-три пѣсни прослушать. Охота не уйдетъ, Карлъ Богданычъ или Богданъ Карлычъ!.. Погоди! Прослушаемъ русскія пѣсни прежде, коли ты русское чувство чувствуешь. Докажи, что ты русскій хлѣбъ ѣшь, потому русскій нѣмецъ…
— Пожалуй… — улыбнулся докторъ, присаживаясь на скамейку. — Но тогда я долженъ бутылку пива выпить. Это моя обычная порція послѣ завтрака.
— Пивка? — встрепенулся Степанъ. — Въ одинъ монументъ слетаю. Полдюжинки?
— Зачѣмъ полдюжины? Бутылку! — отвѣчалъ докторъ.
— Тащи полдюжины. И я выпью. Да нужно и дѣвокъ попотчивать, егерю дать… — перебилъ его Петръ Михайлычъ.
— Меня не забудьте, ваше боголюбію, — подсказалъ Степанъ.
— Да, да… Моему возницѣ Стакану тоже стаканъ. Вотъ деньги. Вели изъ кабака дюжину притащить! Теперь не выпьемъ, такъ на вечеръ останется.
Мужикъ схватилъ деньги и побѣжалъ съ огорода. Показались три деревенскія дѣвушки. Онѣ подходили и пѣли пѣсню.
— А, Ариша! Здорово, живая душа на костыляхъ, стрекоза въ серьгахъ!
— Здравствуйте, Петръ Михайлычъ, — поклонилась Петру Михайлычу красивая черноглазая дѣвушка въ зеленомъ шерстяномъ праздничномъ платьѣ и улыбнулась во всю ширину лица. — Съ работы по вашему приказанію ушла, только-бы вамъ угодить — вотъ какъ мы вашу милость цѣнимъ. — Стала я дома переодѣваться — мамка ругается! Страсть какъ ругала меня, а все изъ-за васъ.