Я уснула, обнимая Доминика и ощущая в себе ту же любовь, что и в первую ночь в Венисе. Только теперь она глубже и окрашена легкой зависимостью, как героиновой ноткой, и я знаю, что чувствую не Доминика, а Тео.
29
Проснувшись на следующее утро, я обнаружила целую серию сообщений от Джейми. Он, должно быть, напился и не спал всю ночь, потому что тексты сводились к одной теме: «Я тебя хочу». Возможно, Джейми как-то учуял Тео за тысячи миль. Мужчины способны чуять как начало, так и завершение.
Он писал, что хочет увидеться, когда я вернусь в Феникс. Спрашивал мое мнение насчет еще одной попытки.
по-моему, ты добился выдачи запретительного судебного приказа, – ответила я.
скучаю по тебе, Люси.
Насчет ученой спрашивать не стала. Не знаю почему. Может быть, не хотела протыкать двойной пузырь допамина, путешествовавший теперь во мне. Целый час я лежала в постели, увлеченно размышляя о потенциале обоих и вяло отвечая. Смс-ки Джейми звучали все настойчивее, требовательнее, он спрашивал, когда я возвращаюсь, нужна ли мне финансовая поддержка, заехать ли ему за мной и можем ли мы потом вместе поехать в пустыню.
Я уходила от ответа, жеманничала, и делала это, признаться, с удовольствием.
все в порядке, правда, но в любом случае спасибо. увидимся, когда вернусь.
Потом пришло еще одно сообщение. От Клэр.
как мне покончить с собой?
Я схватила Доминика, взяла такси и поехала к ней в Западный Лос-Анджелес. Бывать у нее раньше мне не доводилось, и увиденное никак не соответствовало моим ожиданиям. У ее бывшего мужа был дом в Пасифик-Пэлисейдс, который он оставил себе, а Клэр съехала на квартиру, но я представляла шикарный двор с фонтаном, что-то небольшое и очаровательное, в стиле старой Испании с роскошным современным интерьером. Но дом напомнил мне о Фениксе и предстоящем возвращении туда. Большой, старый, запущенный комплекс с высохшим бассейном. На воротах болталась табличка – закрыто.
Войдя, я с трудом узнала Клэр – немытые, сальные волосы, собранные в пучок на макушке – вместо привычных струящихся локонов. Под глазами – большие круги сиреневого цвета, какой бывает на нижней стороне раковин. Надетая наизнанку футболка, бесформенные спортивные штаны. Бюстгальтера не было, и груди висели, угрюмо глядя вниз.
Депрессия, самая настоящая депрессия.
Даже не знаю, почему я сразу так подумала. Просто ничего другого в голову не пришло. Меня саму депрессия преследовала всю жизнь, но скорее в форме дистимии, апатии и общей неудовлетворенности жизнью. Я никогда не думала о ней как о недуге, проявляющемся физически. По крайней мере, на меня депрессия никогда не действовала так, как подействовала на Клэр. А может быть, я просто этого не замечала. Может быть, вот так выглядела и я, когда порвала с Джейми. Может быть, вот такой меня видели люди.
– Дети здесь? – спросила я.
– Слава богу, Арнольд забрал.
Я немного испугалась. Даже когда она говорила, что сделает с собой что-нибудь, в ней еще оставалось что-то от Клэр, что-то от присущего Клэр юмора и обаяния, словно ей, возникни вдруг необходимость пообщаться с миром или поберечь меня, ничего не стоило выскользнуть из депрессии, как из платья. Но теперь от прежней Клэр ничего не осталось. Было ли это как-то связано с Дэвидом, Трентом или каким-то другим мужчиной или просто так совпало? Здесь, похоже, что-то намного более значительное, чем мужчины.
– Все будет хорошо, – сказала я, но моим словам недоставало убежденности.
– Я опустошена. Сил больше нет. Честно. Просто не вижу смысла жить. Это какое-то безумие. А ты видишь?
– Не знаю, – сказала я, потому что, по правде говоря, не видела. – Наверное, я не тот человек, который смог бы отговорить тебя от самоубийства.
Попытка рассмешить Клэр не удалась.
Самоубийство – одна из тем, обсуждать которую, сама побывав на грани, я могла по прошествии времени без предубеждения. Но вместе с тем я не могла назвать рациональную причину, которая убедила бы ее жить. Сказать, что сама подумывала о том же, но потом все повернулось к лучшему и я рада, что живу? Дело в том, что я не сознавала своего стремления покончить с собой, пока не очнулась на дороге с пончиками. К тому же если все и изменилось к лучшему, то оставался еще вопрос: надолго ли? И кто я такая, чтобы убеждать ее остаться жить?
Но кем надо быть, чтобы не попытаться отговорить подругу от самоубийства? Говорить, что ей нужно жить ради детей, я не хотела, зная ее не самые теплые чувства к ним. Можно было бы рассказать, какой она замечательный, веселый и забавный человек, но сейчас она сочла бы это представлением. Ее обаяние было еще одной маской, которую ей пришлось бы надевать, чтобы доказать, что она не совсем утонула в депрессии. Единственной причиной надеть ее снова был страх, что она может и не вернуться. А зачем еще ежедневно напяливать на себя тяжелый костюм? Слишком утомительно.