– Почему бы и нет? Может быть, это и есть любовь. Разве нельзя ловить кайф от любви? Не думаю, что мне нужна любовь, которая не вызывает разных восхитительных ощущений.
– Не знаю, любовь это или что-то еще. Но я не думаю, что это любовь, если человек пропадает.
– Не сказал бы, что это не любовь. Но это тяжело. Очень болезненное испытание.
Я даже удивилась, услышав такое. Мне-то казалось естественным, что исчезать полагается ему. Водяной, рыбное филе – кем бы он там ни был, я воспринимала его как серфера, который беспокоится из-за пустяка. Как кого-то, кто может запросто и в любое время повернуться и исчезнуть в ночи.
Интересно, каким он представляется своим сородичам. И есть ли они? Какой он в море? Такой же прекрасный или самый обычный, заурядный? Я не решилась спросить. Конечно, русалки должны быть прекрасны, ведь они живут в океане. Я представляла их длинноволосыми, с тонкими талиями и ракушками на грудях. В моем воображении они все были Афродитами. Может быть, они такие однообразно прекрасные, что он устал от них. Может быть, поэтому ему захотелось женщину суши с мозолями на ногах, простушку вроде меня. Уж я-то никак не Афродита. И в этом вся причина.
– Ты ведь не бросишь меня теперь, узнав то, что знаешь? – спросил Тео. – Не бросишь?
– Я? Нет! – Меня охватил восторг. Неужели, чтобы найти такого потрясающего мужчину, такого же одинокого, как я, требовалась всего лишь некоторая мифологическая деформация?
– Хорошо.
Тео взял меня за подбородок и поцеловал влажными губами.
От него и пахло по-разному, и теперь я различала оттенки: вот это – верх, а вот это – низ. Голова, шея, плечи – запах чистой плоти, влажной кожи. Как у человека, но лучше. Запах снизу доходил реже и вызывал из памяти картины рыбного рынка. Не могу сказать, что от него воняло тухлой рыбой, скорее то была мешанина из крови, океана, дерьма, водорослей и… немного пуси.
В каком-то смысле – по крайней мере, в моем восприятии – его нижняя половина и была пусей, пусть и фаллической по форме. Может быть, из-за того, что мы оба испытывали неуверенность в отношении этих наших органов. Может быть, из-за того, что, увидев эту его часть, часть, которую он скрывал, я в некотором смысле вошла в него. Я подумала о доминировании и подчинении – в каком-то отношении Тео оказался в положении подчинения, когда вылизывал мою пусю. Однако теперь, позволив ему увидеть меня такой – раскинувшейся на камне, уступившей и отдавшейся, – я зависела от него эмоционально. Раскрывшись так, я привязалась к нему сильнее, чем прежде. Может быть, он почувствовал это. Может быть, это и нужно было ему до того, как он показал мне свой хвост.
Что у него под опоясывавшим бедра кушаком? Есть ли у него член? Да и есть ли члены у рыб?
– Тебя можно потрогать? – спросила я.
Тео кивнул.
Мы начали целоваться, и я гладила его по волосам, щекотала затылок, терла ладонью грудь, гладкую, как скульптура, и щипала соски. Мне хотелось подразнить его, помучить немножко, как девчонку, потому что я все еще чувствовала себя уязвимой и потому что знала – ему это нравится. Соски под моими пальцами стали твердыми, как бумажные катышки, дыхание перехватило. Я дотронулась до его живота. Такой гладкий, не накачанный, но упругий и не рыхлый. Мышцы на руках крепче, чем на животе. Может быть, из-за того, что он плавает? Волос на животе не было, а лобковые не поднимались выше кушака. Круговым движением я потерла ладонью по кушаку и ощутила под тканью пенис, сильный, наполовину напрягшийся, как ствол. Яйца легли на ладонь, словно пара увесистых персиков.
– О… А я думала, что у тебя там.
– То самое. И еще зад. А под всем этим хвост. В ваших мифах он начинается от живота.
– Откуда такой кушак? У вас все что-то такое носят?
– Понятное дело, нашел после кораблекрушения.
– Ах да, конечно, – рассмеялась я.
– С набедренной повязкой легче. Песок, медузы – все равно что наждак.
– Много знаешь греческих мифов? – спросила я.
– Некоторые знаю.
– Так узнал и о Сафо? Или, может, ты с ней встречался?
– Ну, я не настолько старый, – рассмеялся он.
Что для него свидание? Подводный Тиндер? Потрахаться на морской звезде?
– Ты уже был… с другими женщинами, которые живут на суше?
– Да. С несколькими.
– Недавно?
– Давненько. Вот пытаюсь исправиться. – Он тронул меня за руку.
Насчет давненько мне понравилось – я хотела быть единственной. Почему – наплевать, даже если он просто не был вблизи суши. Хотя, конечно, это вовсе не означает, что он любит меня как по-особенному. И то, что был с другими женщинами, у которых ноги вместо хвоста, не обязательно означало нехватку любви. Но все равно, зная, что я у него единственная за долгое время, я чувствовала себя спокойнее. Такие мысли сами по себе безумие. Он жил в океане, я жила в пустыне. Долго это продолжаться не могло. Может быть, пока мы вместе, время каким-нибудь волшебным образом искривится, как это случилось только что, когда минутное воспринималось словно вечное. Но жить в одном мгновении невозможно. Оно уже ушло. И все-таки он был здесь, по-прежнему со мной. Мы сидели рядом, его рука лежала на моем бедре, наши пальцы переплелись. Он здесь, снова и снова повторяла я про себя.