На самом же деле я совершенно не дала повода считать, что изменилась в чем-то с того времени, как уехала из города. Мираж моего «выздоровления» появился стараниями Джейми, его ожившее желание подправило мой имидж в ее глазах. Прочитав лекцию о различиях между пляжной культурой и сухопутным образом жизни с антропологической точки зрения, Рошель понизила голос.
– Хочешь что-то узнать? – заговорщическим тоном спросила она.
– Что?
– Джейми о тебе спрашивал.
– Правда?
– Я ему объясняю, что мы не разговаривали, но он спрашивает и спрашивает.
– Ну, я с ним тоже общаюсь. Джейми постоянно мне пишет. Иногда отвечаю.
– О… – Узнав, что не является единственным каналом связи, Рошель мгновенно поскучнела. – Хорошо. Я просто подумала, что должна тебе сказать.
– Мило с твоей стороны.
– По-моему, он и впрямь по тебе скучает.
– То же самое он и мне говорит.
– Вот как.
– Но если он действительно по мне скучает, пусть порвет с той ученой. Тогда и я пойму, что он настроен серьезно.
Конечно, я знала, почему он не рвет с ученой. Никто ни с кем не рвет, пока не возьмет на мушку кого-то другого. Даже Джейми, который, когда мы были вместе, казалось, хотел только освободиться, не спешил рвать со мной. Фактически роковую ошибку допустила я, порвав с ним до того, как взяла на прицел другого.
– Что ж, посмотрим, что будет, когда ты вернешься в Феникс, – многозначительно заметила Рошель.
– Если вернусь, – сказала я.
– Правда? То есть ты можешь остаться?
Похоже, мое заявление произвело на нее сильное впечатление.
– Не знаю, может быть. Просто мне сейчас нравится быть свободной, никому и ничему не обязанной, – смело соврала я.
Я только играла с ней, забавлялась, а на самом деле даже не думала всерьез о том, чтобы остаться. Остаться означало бы покончить с волшебной персиковой косточкой, раздробить ее на кусочки. И хотя косточка покоилась в дальнем уголке сознания, сейчас она была мне нужна. Нет, я не признавала это открыто, не призывала ее на помощь – этот выпускной или предохранительный клапан, – но на нижнем, базовом уровне знала – да, нужна. Возможно, именно к этому сводилась в данный момент жизнь: к активному состоянию отрицания всего, что имело отношение к будущему. А еще я чувствовала, что каким-то образом Тео «знает», что не только моя сестра возвращается скоро, но и я сама уезжаю. Может быть, того же ожидали от меня все прошлые мужчины? Я просто знала, что между нами все временно. Мне почему-то казалось, что для всех, даже для Тео, было очевидно одно: Венис – не мое естественное место обитания. Пусть я и выглядела пляжницей в длинном белом платье – только его теперь и носила, – что-то во мне выдавало чужую. Я походила на кактус, накопитель воды, но никак не на существо, погруженное в воду естественным образом. Как с гуся вода – это не про меня. Я накапливала. И то, что мы разные, проявлялось каждое утро, когда его хвост начинал высыхать и трескаться и мы спешили вернуться к океану. Я не могла копить его. Он не просил копить меня. Если он ни разу не спросил, когда приедет моя сестра или когда я сама планирую уехать, то это потому, как мне представляется, что на каком-то уровне он уже знал.
Но он не знал. И иногда, когда мы трахались, я, хотя и отодвигала персиковую косточку в дальний уголок сознания, начинала вдруг плакать. Во всегдашности что-то ломалось, и поломка вызывала слезы. До пончиков я и не знала, что хочу умереть. Теперь я объясняла плач радостью. Раньше я не знала, что хочу радоваться. Никогда не знала, что во мне это есть. Теперь я плакала, потому что принимала это как чудо – не только то, что захочу жить, но и то, что смогу.