Больше всего я плакала в тот день, на рассвете, когда он трахнул меня в задницу. Это не было больно. По крайней мере, не так, чтобы я морщилась или моргала. Я плакала не от боли. Трах в зад был нежнейшим из всех, какие я только могла представить. Чуть раньше, когда мы разговаривали на камнях, Тео сказал:
– Хочу, чтобы ты испытала такое, чего никогда себе не представляла, исследовала места, оказаться в которых не мечтала.
– Вот как?
– Да. Например, глубины твоей задницы.
Я рассмеялась.
Но получилось романтично. В каком-то смысле напоминало лишение девственности и нисколько то, что случилось в туалетной комнате отеля, с Гарретом. Во-первых, я лежала на спине, а не стояла в собачьей позе. Во-вторых, Тео заранее вылизал мне задницу. Конечно, было страшно: а вдруг, хотя перед встречей я и подмылась, ему не понравится ни запах, ни вкус. В общем, я боялась, но он заботливо все вылизал и обсосал, а потом потер пальцем клитор, так что я кончила. Тео делал это снова и снова, и пока я кончала, просунул палец в анус и обцеловал меня всю, от живота до шеи и лица. Потом он поцеловал меня в губы и лоб. Его член затвердел до предела и уже лез из кожи, целясь в меня. Я взяла его в кулак – он был теплый и пульсировал.
– Готова? – спросил Тео, и я кивнула.
Он раздвинул мои ягодицы и медленно открыл анус. Продолжая обрабатывать одной рукой клитор, он другой осторожно вставил член. Знал ли он об инфекциях мочевого тракта? Бывает ли такое у русалок? Мне было приятно ощущать неторопливые движения – туда-сюда. Никогда бы не подумала, что полюблю анальный секс. Я даже не представляла это как интимный акт, акт доверия, – только как жестокий, грубый и порнографический. Так что я много плакала, но не потому, что было больно.
45
Я снова ничего не сказала Тео о Доминике. Чтобы отправить пса в долгий и глубокий сон, требовалось все больше таблеток, так что за рецептами пришлось обращаться уже к трем ветеринарам. В конце концов я сама, по примеру Клэр, стала в некотором смысле наркозависимой, обращаясь за транквилизатором то к одному, то к другому врачу. Правда, никакого кайфа от лекарства я не получала, а лишь выгадывала больше времени на Тео.
– Мы много путешествуем, – объясняла я ветеринару. – Сейчас собираемся в Европу, и оставить его дома, с сиделкой… у меня сердце разрывается. Нужно что-то и для перелета, и для переездов на поездах из города в город.
– Сколько городов? – спросила ветеринар.
– Около десяти.
Она подняла бровь.
Я слышала о наркоманах, ходящих от доктора к доктору с надеждой на рецепт. Все так или иначе связанное с привыканием имеет тенденцию к обострению, и от этого никуда не денешься. Я чувствовала, что то же случится и со мной и что если я вернусь в Феникс, мне потребуется уже тысяча любовников, чтобы заменить одного лишь Тео.
Однажды ночью, когда мы лежали, обнявшись, на софе, я спросила, сколько у него было женщин на суше.
– Немного.
Тео рассказал о женщине по имени Алексис, героиновой наркоманке с длинными черными волосами. С ней он впервые узнал вкус менструальной крови и впервые видел, как принимают наркотик. К скалистому берегу в Монтерее, где жил тогда Тео, она приходила каждый вечер, уже изрядно под кайфом, так что едва ворочала языком. Он так и не понял, принимала ли она его за реальное существо или считала побочным эффектом действия героина. Алексис сидела на камнях, то отрубаясь, то приходя в себя, и Тео оставался с ней. Потом она перестала приходить.
Он боялся, что Алексис умерла, но однажды вечером услышал пение, доносящееся из старого лодочного сарая, стоявшего в нескольких футах от воды. В ту ночь Тео дополз до сарая и остался там до утра. Он нашел на земле несколько старых одеял и чемодан с одеждой и понял, что его знакомая – бездомная. Вот тогда Тео пожалел, что не может ходить и приносить ей еду. Сырая рыба вызывала у Алексис тошноту, а разжечь костер, чтобы пожарить свои дары, он не мог.
– Я начал понимать, что мы и люди не такие уж разные. Мне и в голову не приходило, что у вас, живущих на суше, так много неисполнимых желаний. Я думал, вы все поняли, все просчитали и всем довольны.
– Едва ли, – вставила я.
– Такое вот чудесное я сделал открытие.
– И что же случилось потом?
– Однажды она просто исчезла.
– Умерла?
– Не знаю. Все ее вещи остались в том лодочном сарае. Но сама она больше не появлялась.
Слушать это было невозможно. Мне абсолютно не нравилось, что она ушла от него – пусть даже на смерть, – а не он от нее и что отныне он будет томиться по ней. И, возможно, чтобы наказать его или утвердить контроль и показать, что и я могу однажды вот так же исчезнуть, я сказала: