Повариха поднималась раньше всех, чтобы готовить завтрак. В сумерках она не разглядела всего вероломства ночной вахты. Когда она посеменила в жилой вагончик поправить макияж перед самым открытием столовой, она увидела чёрные треугольники на своих боевых флагах и зашлась в крике. Не переставая реветь, как теплоход на реке перед кривуном в туман, ворвалась в бурдомик. Фархад спросонья ничего понять не мог и только матерился, громче жертвы. Затем он членораздельно сказал единственное:
— Уё…ывай отсюда, я жду вертолёт!
— А-а-а! Вертолёт! — откликнулась Люся.
И помчалась быстро собираться в дорогу. Когда вертолёт был на подлёте, она сгребла с десяток трусов с верёвки. Не боясь при этом испачкаться в мазуте, сунула охапку в сумку и вспрыгнула в вертолёт. Через три час она была в кабинете начальника экспедиции. Начальник экспедиции был человеком опытным в своей специфической работе и очень мудрый. У него была загадочная фамилия Готье, хотя в паспорте он писался «русский». Готье чётко осознавал, что вести расследование с этой гопой бывших уголовников дело абсолютно бесполезное. Только заработаешь себе комическую репутацию. Поэтому он предпринял неожиданный ход и в один миг перевёл Люсю в другую бригаду. Та, поняв, что в предыдущей она с замужеством потерпела безоговорочное фиаско, решила начать новую борьбу за счастье, с учётом прошлых промахов. Чтобы как-то наказать хулиганов, Готье послал поварихой к ним в бригаду пропившуюся старуху с подбазы. Час назад он был готов перевести её уборщицы за беспробудную пьянку в рабочее время, но тут бабке неслыханно повезло, и она была реабилитирована. Когда на буровой увидели новую повариху, то единодушно присвоили ей кличку «Баба Яга». Проговаривалось это на одном выдохе и звучало одним словом —Бабаяга. Эту кличку она снискала за крючковатый нос и седые пряди, сбившиеся от грязи в косицы, как у некоторых негров дрэглоки. У Бабыяги дрэглоки свисали вдоль худых щёк, провалившихся в ямы от выпавших коренных зубов. Про свою нелёгкую судьбу она поведала всей аудитории в столовой на новом месте назначения, нещадно пыхтя «беломором» при монологе:
— Хотели разряда лишить, в уборщицы перевести. Хотели опустить, суки, на старости лет. Хотели получку уменьшить, пайку хотели урезать! Суки, падлы, пропадлы! — жаловалась она всем, на недавнюю попытку расскассировать её из поваров.
Своё чудесное избавление она относила не на случайное совпадение, а на свою законную фортуну и свою храбрость. Когда Готье велел идти ей в кадры и оформляться на уборщицу, она с порога обматерила его, добавив своё фирменное:
— Сучья лапа!
Как она понимала, своими распрямлёнными извилинами, Готье страшно испугался угроз. И вот она теперь здесь шеф-поваром, как в молодости!
— Мужики! — роптали чуть отошедшие от оторопи буровики, глядя на Бабуягу, прикуривавшую папиросы одну от другой, без перерывов, — Она нас только на «Беломоре» опустит в месяц на две сотни!
— Нищево! — успокаивал публику Фархад. — Зато повар опытный, много блюд разных знает! — сочинял он дифирамбы, — Не будете впредь женщинам проссак отработкой мазать! Распоясались вконец! Хулиганьё. — Добиваться, кто совершил проступок, Фархад даже не пытался. Расколоть здешнюю публику было делом бессмысленным.
Раф записал свою первую вахту в вахтовый журнал. Проходки было хоть и очень мало, но она была. Это радовало. Работа началась продуктивно. Раф не метил в начальники, не собирался делать карьеру, но и в отстающих тащиться тоже не собирался. Была у него природная гордость, которая толкала его в «первачи». Умылся он под колонкой. Пока было лето, воду качали из запруженного ручья. Лето в этих местах быстро идёт на убыль, вода из ручья шла уже очень холодная, но умыться удалось на славу. Буровики опять сели играть в карты на деньги. Долго зазывали Рафа, даже намекали, что он «не свой». Только он на такие дешёвые мульки не покупался и завалился спать — перед предыдущей вахтой выспался плохо, так как график сна трудно изменяется. Выкрики за картёжным столом были редкие и негромкие. Сказывалась конспирация, приобретённая на зоне. Засыпая, Раф думал: