Проснулся он от зуммера разрывающейся рации. Раф попытался резко вскочить. Но после ударной дозы поварихиного самогона ноги сами подкашивались. Раф, хватаясь за спинки кроватей и углы шкафов, пытался продвигаться в сторону ревущей рации. Его позы, которые он принимал по ходу движения, напоминали телодвижения партизана, которого ведут на расстрел, а он оглашает призывы, с манерной жестикуляцией. Его героические потуги резким рывком разведчика предвосхитил Голован, спавший на соседней кровати также одетый в верхнюю одежду. Он издал вопль в микрофон:
— Воравейская на связи!
— Сводку подавайте! Вы последние!
Голован уже проснулся и принял окончательно вертикальное положение:
— Последняя у попа жена! Вы своими комментариями эфир не засоряйте! Ведите себя, как подобает! Принимайте сводку!
— Так я и принимаю! Что у вас?
— Подъём!
— Так уже вчера с вечера подъём был!?
Голован раздвинул на окне белые занавесочки, сотворённые в порыве лояльности уборщицей и прилаженные на бинтик, по которому ткань плохо елозила. Но стёкла от выдыхаемых всю ночь паров были покрыты изморозью. Створа ворот буровой не было видно. Поэтому понять, какой технологический цикл происходит на буровой, было невозможно. Голован наугад, в последнем рывке своей природной уверенности, выдохнул:
— Ну, тогда спуск!
Утренняя заминка была разрешена. Учитель и ученик стали пытаться бриться. Голован поводил электробритвой в разных местах лица. Раф же наоборот, тщательно нанёс обильно пену на припухшее лицо, поскоблил тщательно бритвой щёки и решил:
— Оставлю бороду «эспаньолку» или «ла бланш», как её там, мать её задери! — бормотал он, прислушиваясь к трескам в голове, которые напоминали помехи в радиоприёмнике, идущие из Космоса. Головану с бритьём везло. Он каждое утро делал электробритвой несколько взмахов наугад. Но всегда попадал на свежие покосы и общий вид лица был «около того». Можно было заподозрить, что он пускает ножи бритвы на слух в свежий покос, как мотопилой пилят бревно, регулируя нажимом нагрузку мотора, и тем самым получают оптимальный режим пиления. В это время в дверь раздался нежный стук, и елейный голос Гражины пропел:
— Дозволяйте!
Пока компаньоны мороковали над гражининами оборотами речи, она, плавно притворив дверь, внесла две прикрытые газеткой большие тарелки, от которых шёл смешанный запах разогретого растительного и сливочного масла.
— Вот, завтрак вам поспел!
Она не призналась, что готовит его уже третий раз, но при каждом визите не осмеливалась будить бурмастера-красавца. В её понятиях: «чоловик» он был справный! Голован сразу повёл мозговую атаку:
— Так! Что у нас осталось после вчерашнего?
Он имел в виду гражинин самогон. Та, не допустив паузы, промолвила:
— Ось, я зараз принесу свеженького!
И упорхнула без шума.
— Что она, за ночь свежего успела выгнать? — восхитился Голован. Раф даже думать об алкоголе не мог без содрогания. В душе вчерашнюю жертву здоровья он относил как необходимую дань первому в своей практике визиту инспектора. Тем временем, Гражина подала свежую порцию горилки и огурцов. Сама она, пожелав приятного аппетита, умчалась на кухню, наведя справку:
— Чтобы вы желали на обед?
Раф вообще ничего не желал. А пришедший в замешательство от неожиданности Голован изрёк дежурную, тривиальную фразу:
— Будет день — будет пища!
— Да, да! Я понимаю! — проворковала ничего не понявшая повариха.
Голован принял три стопки, как на похоронах. Раф пить не стал. Он цедил горячий чай и вспоминал своё спортивное прошлое. Он заверил Голована, что теперь месяц пить не сможет. На что тот философски изрёк:
— Слаба нынешняя молодёжь пошла! Вот я своему руководителю в своё время, — отвлечённо разметил период он, — перечить не стал бы! — он после третьей стопки хрустнул солёным огурцом. — Ох, и повариху я тебе изыскал! — он уже планировал, что какое-то время он беспокоить Галана «фикусами» не будет. Такая перспектива настраивала его на благодушный лад.
Глава 15
Вере, дочери покойного Павла Ивановича и невесте Рафа, приснился сакральный сон. Какой-то большой человек в просторных чёрных одеждах укоризненно сообщал ей, что дерево, которое она любит, сейчас болеет. Вера будто бы прошла к этому дереву и увидела, что листья на нём пожухли, кора имела большие каверны и трещины. В ужасе Вера проснулась с мыслью, что с Рафиком (так она про себя звала Рафа) что-то случилось. Было по времени совсем не поздно, ещё не наступило время ужина. Она заснула, сморенная занятиями по выписыванию цитат-сносок из трудов древних философов. У Веры шёл второй год аспирантуры. С текстом её диссертации дела плохо ладились. Факультет у неё был нелёгкий, социологический. Он только образовался, отпочковавшись от философского, и мало кто знал, в чём соль этой науки. Если по какому-нибудь научному коммунизму можно было просто переработать большой объём написанной классиками литературы и создать на этом основании текст собственной диссертации, то в случае с социологией надо было обязательно провести социологический опрос фокус-групп среди населения и потом создать на этом основании текст диссертации. Если бы она посвятила в проблему Рафа, он быстро бы догадался на бумаге составить придуманные таблицы опроса, заявив при этом, что опрос проводили где-нибудь в городе Поросовске. Пусть идут и проверяют, проводил там кто-либо опрос и как истово проводил, выспрашивая мнение поросовцев: «Как вы относитесь к влиянию частоты получения писем от любимых людей на половую дисфункцию?» Вера ещё до таких высот не созрела и не созреет, наверное, никогда! Аферистом ей не стать. Сама она письма писала Рафу каждый день, не подозревая, что привозят их ему разом по семь-десять штук, в зависимости от состояния погоды. Сам адресат, как он утверждал, писать письма не любил. Позвонить к нему на буровую было невозможно. Но Вера оправдывала своего возлюбленного, что у него с получением новой должности времени совсем нет! Она помнила, как папа работал день и ночь, пока в его тело не вселился дух алкоголика. Чтобы прогнать страшный сон, она умыла лицо холодной водой, приговаривая при этом: