— Понятно, — с такой постановкой вопроса я был согласен. — Постараюсь соответствовать… А как же тот я, который остался лежать в больнице? Парадоксом попахивает, нет?
— Во-первых, — это не прошлое, а будущее. Впрочем, совершенно не обязательное, а лишь вариативное. Во-вторых, — там с тобой Вера, Надежда и Любовь, так что не боись, не пропадешь. А вот здесь и сейчас — гляди в оба, прежде чем во что-то вляпаться. Потому как ты, Игорь, хоть и пешка в масштабах Мироздания, зато проходная. И желающих походить тобой в своих интересах найдется достаточно.
— Сам-то ты чьих будешь? За красных, али за белых?
— Я? Не, что ты. Я так, просто, за порядком присматриваю... Никого не трогаю, примус починяю… Опять же — случись что: пожарных вовремя вызвать кому-то надо. Кстати, — он показал на папиросу, — огоньку не найдется? — и, пока я, опустив глаза, машинально охлопывал себя по тех местах, где в одежде должны быть карманы, — шагнул в сторону и исчез…
Глава 25
Ветер легко качнул приоткрытое окно, и отраженный в стекле солнечный луч шаловливо перепрыгнул с резной спинки ложа ко мне на лицо. Я мигнул ослепшими на мгновение глазами и окончательно проснулся...
Вот тебе бабка и Юрьев день! Это что получается? Здесь вам не тут?.. Из третьего тысячелетия в средние века, причем, совершенно не факт, что остался в прежней системе координат. Ну и шуточки у вас, господин профессорский академик. Хотя, с другой стороны, а что я потерял? Мягкую, аж до пролежней, койку и удобную «утку»? Не, братцы, пусть хот трижды три Веры и прочие Надежды, умноженные на Любовь и милосердие, подносят ее мне — предпочитаю ходить в уборную собственноручно. И вообще, лучше быть здоровым и богатым, чем больным и бедным, а прочее приложится. Люди везде живут… Голова на месте, руки-ноги целы, разберемся. А потому, спасибо тебе, господин Московский Арагорн. С меня причитается. Обращайтесь, если что, не заржавеет…
Придя к столь оптимистическому решению, я сладко потянулся, прогоняя остатки сна, и попытался бодро соскочить с ложа. Но застонал от боли в затылке и плюхнулся обратно. Похмелье, оно и в Африке похмелье...
В это мгновение в дверь комнаты легко постучали, после чего створка широко распахнулась, и на пороге, сверкая посеребренным нагрудником с родовым гербом и тридцатью двумя зубами, возник, улыбающийся во весь рот младший Зеленый Вепрь — он же Любомир.
— С добрым утром, Игорь! Как спалось?! Хорошие ли сновидения посетили тебя этой ночью?
— Можно конечно и так сказать… — проворчал я. — А как ваше самочувствие, господин виконт? Поправились уже?
— Подлатали… — Любомир махнул рукой. — В седло садиться еще рано, а по замку шкандыбать можно. И это, Игорь… мы не на званом балу… оба воины… Хоть ты и скоморохом, зачем-то, прикидываешься. С матушкой, дело иное, а со мной не надо лишний раз расшаркиваться. И еще… Я, Любомир Зеленый Вепрь, хочу принести тебе, Игорь, свое глубочайшее извинения за недоразумение произошедшие вчерашним вечером.
Не ответить на такую официальную речь не менее витиевато, означало нанести смертельное оскорбление. Естественно — я постарался, как смог:
— Извинения приняты, виконт. Инцидент считаю исчерпанным. У меня нет претензий к гостеприимству Зеленых Вепрей.
При этом я элегантно кутался в смятое покрывало, сдернутое с лежанки, что придавало моим словам особый шарм и смысл.
— Спасибо, Игорь. Ты не только храбр, но и благороден. Вопрос второй: разрешишь ли ты принести также свои извинения и моему старшему брату?
— А разве твои слова были сказаны не от всех Вепрей? — удивился я.
— Игорь, ты был не внимателен, — с легкой укоризной произнес Любомир. — Я говорил только от своего имени. Оскорбление, нанесенное Ставром, можно смыть только кровью, и ты вправе требовать поединка!
— С ума сойти. Ну и порядки у вас… Напоить человека в непредназначенном для розлива месте, стало смертельным оскорблением? Если б ты знал, в каких только условиях мне порой приходилось бражничать.