Следопыты вели уверенно и скрытно. Так что за все время пути ни один королевский разъезд их не заметил. И на выселок ватага вышла без задержки, как и было задумано — вскоре после полуночи. Стреножили неподалеку, с подветренной стороны, коней, а сами затаились вокруг, выжидая времени Волка. Той предутренней поры, когда сон имеет над человеком наибольшую власть.
А Угрюм тем временем в который раз взвешивал: стоит ли уничтожать поселение или ограничиться обычной данью? Все ж древнейший неписаный закон Степи велел без надобности невинную кровь не проливать. Но, поглядев на нетерпеливо переминающихся с ноги на ногу молодых воинов, атаман стряхнул с себя неуверенность и принял окончательное решение.
Щелкнуло огниво, поджигая паклю на стреле, атаман натянул лук, и быстрый огонек мигнул в воздухе, впиваясь в крытую сухим тесом кровлю одного из загонов для скота. Вроде и тихо все сделал харцыз, а псы насторожились, вскочили и громко залаяли. Но, было уже слишком поздно. Опять свистнули смертоносные стрелы, и лохматые стражи, жалобно воя, покатились по земле, оставляя хозяев совершенно беззащитными.
Но разбудить их они все же успели. Из дверей изб начинали выглядывать полураздетые и сонные мужики. И пока они растерянно протирали глаза, почесывали заросшие подбородки и оторопело пялились на страшное пламя, жадно облизывающее навес, острые стрелы харцызов впивались в их тела, не защищенные даже тонким полотном рубашек. Землепашцы и бортники валились замертво у порога, так и не сообразив: что случилось самое страшное. А когда упал последний бородач, и к его телу, с душераздирающим воплем, бросилась простоволосая, полураздетая баба, — харцызы отложили луки и вышли из-за деревьев. Самая приятная часть охоты для степных волков только начиналась.
И никто не заметил, что с высокого разлапистого дуба, стоявшего на краю обжитой поляны, за всем этим наблюдал двенадцатилетний Вратко. Спрятавшись на спор еще с вечера в огромном дупле, и проснувшись только что, мальчишка обеими руками зажимал себе рот и, глотая жгучие слезы, смотрел как падают убитые, пламя пожирает хутор, а страшные разбойники тащат в лес кули с добром и визжащих от ужаса девушек…
Глава 31
После столь бурного дня и не мене бурной, но более приятной ночи, я проснулся гораздо позже, нежели привык подниматься. Мозг уставший не меньше мышц, от избытка нахлынувшей информации, категорически отказывался реагировать на все сигналы здешнего аналога будильника, полностью игнорируя многократно продублированное на разные голоса, требовательное «Ку-ка-ре-ку!». Я хотел спать! Сладко и безмятежно. Впервые за многие-многие месяцы, с того самого дня, как оказался в больнице…
Может кому-то это покажется странным, но я совершенно не напрягался по поводу переноса в другой мир. Даже если все вокруг плод моего воображения, то и в этом случае я собирался наслаждаться, а не заморачиваться реальностью происходящего.
Не помню точно, кто и какими именно словами высказался по схожему случаю, но суть запомнил. Если что-то пахнет, как коньяк, выглядит, как коньяк и неотличимо на вкус от коньяка — значит, вне всяких сомнений, коньяком и является. Пей и не выделывайся.
Ясен пень, со временем эйфория схлынет, накатит ностальгия, рефлексия, но все это будет еще не скоро. Если будет вообще… Откуда мне знать, «...что день грядущий нам готовит?» Может, уже завтра или прямо сегодня заявится московский господин академический профессор и снова втравит меня в какую-то историю. Как говаривал классик: «Сегодня на Патриарших будет интересная история…»
Ощупав лежанку рядом с собой, к сожалению, я никого не обнаружил, но несколько длинных золотистых волосков, на одеяле и подушке, замеченные при более тщательном досмотре, категорически настаивали, что незнакомка с амфорой мне не приснилась. И если мой бред и в дальнейшем предполагает оставаться настолько точным и приятным во всех подробностях, то я с ним готов дружить.
С удовольствием испив из кувшина, слегка выветрившегося за ночь, но по-прежнему приятного на вкус кваса, я бодро вскочил с лежанки и стал одеваться в гостеприимно предоставленную мне одежду. Длиннополая рубашка с зашнуровывающимся воротником и чуть зауженные книзу штаны. Кажется, льняные. Сафьяновые сапожки остались прежние, либо хозяева подобрали такую же пару.
И как только оделся, в комнату вошел Любомир. Словно в замочную скважину подглядывал. Которой, к слову, нет. А имеется внутренний засов. Крепкий, надежный. Вот черт, не зря говорят, что многие знания увеличивают скорбь. Узнал бы я вчера о задвижке — так и ночевал бы в одиночестве.