По окончании матча Стейниц на заключительном банкете был провозглашен своими сторонниками чемпионом мира по шахматам. Ведь еще Морфи уговаривали (хотя и тщетно!) так поступить, да этого требовала и сама атмосфера американского спорта, где уже были чемпионы мира по боксу.
Итак, Стейниц стал чемпионом мира. Создан был важный прецедент и в том отношении, что звание чемпиона мира по шахматам выявилось не в результате турнира, а длительного единоборства с претендентом.
Надо учесть, что Международной шахматной федерации тогда не существовало – она возникла лишь 38 лет спустя и вопросами личного мирового первенства стала заниматься лишь после второй мировой войны.
Так что Стейниц явился новатором и в этом, чисто организационном вопросе! Моральное же право считаться чемпионом мира Стейниц имел полное, учитывая, что в его активе были еще матчевые победы над такими корифеями, как Андерсен и Блекберн. К тому же, став чемпионом мира, он не оградил себя золотым валом – непомерными денежными требованиями от претендентов, а охотно принимал вызовы на борьбу за шахматную корону от достойных соперников.
Однако первого чемпиона мира уязвляло то, что только знатоки-коллеги признавали закономерность его победы над Цукертортом. Широкая же публика и пресса усиленно подчеркивали невысокое качество игры Цукерторта в матче и то, что в соревновании мало было сыграно блестящих комбинационных партий, к которым так привык шахматный мир в прошлые времена.
Стейниц решил постоять за себя и объяснить значение матча с точки зрения принципов «новой школы», но выбрал для этого странный, окольный путь. Ему следовало в спокойном, «академическом» тоне разъяснить шахматному миру принципиальную разницу между матчем с Цукертортом, где помыслы обоих противников были обращены на позиционную борьбу и защиту, и его предыдущими матчами (хотя бы против Блекберна в 1876 г.), в которых доминировали атаки и рискованные комбинации.
Но Стейницу, очевидно, смертельно надоели непрестанные упоминания его новых соотечественников о блестящей игре Морфи, и он начал бестактно сравнивать (конечно, в свою пользу!) качество собственной игры с игрой Морфи, имя которого было окружено ореолом непобедимости во всем мире, а не только в Соединенных Штатах.
В своем журнале «Интернейшл чесс мэгэзин» Стейниц поместил сначала саморекламную передовую без подписи, в которой всячески превозносилась теоретическая ценность его матча с Цукертортом, а затем дал огромную статью уже за своей подписью. Признавая, что в его партиях против Цукерторта было немало грубых ошибок, Стейниц заявил, будто в знаменитом поединке двух сильнейших шахматистов мира середины века – Морфи и Андерсена – ошибок было куда больше, и стал их подробно перечислять.
Статья Стейница произвела плохое впечатление в шахматном мире, а в США возбудила против ее автора общее негодование. Самое печальное то, что и в опорочивании игры Морфи, и в своих аналитических оценках Стейниц был не прав.
Принципиальной ошибкой чемпиона мира явилось то, что для него Морфи (а позднее – и Чигорин) являлись олицетворением идей «старой», узкокомбинационной школы, тогда как на самом деле и Морфи и Чигорин были предвестниками нового творческого, гармоничного подхода к шахматной теории и практике.
Крупнейший авторитет в истории шахматной культуры, гениальный русский шахматист Александр Алехин специально занимался исследованием творчества американского маэстро и пришел к заключению, что «сила Морфи заключалась в глубоко продуманной позиционной игре агрессивного характера» (подчеркнуто мною. – В. П.).
Этот вывод Алехин тщательно обосновал в большой статье, посвященной творчеству Морфи и напечатанной перед первой мировой войной в московском журнале «Шахматный вестник». Стало быть, Алехин начисто отверг и бытовавшее в шахматной литературе три четверти века представление о Морфи как о хотя и непревзойденном, но одностороннем мастере атаки, и утверждение Стейница, будто Морфи пренебрегал позиционными элементами игры.
Чигорин со свойственной ему любовью к исторической истине был возмущен необоснованными нападками чемпиона мира на Морфи, тем более что игра последнего была созвучна яркому творчеству Михаила Ивановича, а теоретические установки обоих великих шахматистов совпадали.
Эта близость Чигорина и Морфи была замечена современниками. Ведущий шахматный журнал того времени «Дейче шахцайтунг» в 1889 году писал: «Чигорин стилем своей игры, своими живыми, блестящими и опасными комбинациями из всех современных шахматистов имеет наибольшее сходство с великим Морфи, и нередко, просматривая какую-нибудь партию русского маэстро, выносишь впечатление, будто он прямо взял себе за образец гениального американца».