Бертран кивнул, тоже осенил себя крестом и подумал, что в бытность свою торговцем, такого прохвоста, как Эсташ, он и на порог бы не пустил. На лбу написано — голодранец, жулик, проходимец. Ему бы в толпе кошели срезать да на дорогах путников с кистинем поджидать. Впрочем, не Бертрана это дело, а Командора. Бертран снова вздохнул, прижмурился на немилосердное солнце и снова подивился, что же он тут забыл.
Всë началось с события прискорбного, но обыденного: к уважаемому Пьеру Мерсье, держащему в Каркассоне одну из многочисленных лавок с тканями, привязалась хвороба. Хваткий и оборотистый Пьер стал слабеть и чахнуть, всё чаще он не мог вникать в торговые дела, всё чаще у него не было сил выйти из дома, и его единственный сын Бертран, тогда совсем ещё юный, постепенно взвалил управление лавкой на свои плечи: сам мотался в портовый Нарбонн за товаром, вёл расчёты с хитрыми заморскими торговцами, определял качество тканей (благо Пьер всему необходимому сына к тому времени уже научил), ругался с местными ткачами, пытающимися всунуть сопляку негодный товар, и льстил привередливым покупателям. К тому времени как Мерсье-старший покинул земную юдоль, Бертран уже вполне освоился и не робел ни перед сборщиками налогов, ни перед чванливыми покупателями. Но беда одна не приходит, и едва схоронив супруга, слегла почтенная Клэр — матушка Бертрана. Бертран с тяжёлым сердцем думал о том, что скоро останется круглой сиротой. Нехотя перебирал в уме подходящих невест. Какая ж в том радость, когда вместо ухаживаний за понравившейся девушкой, он просто должен был выбрать хозяйку дома, да поскорее? Да и весёлой свадьбы не будет, какое веселье после двух похорон? Матери становилось то хуже, то лучше, несколько раз её даже соборовали, но Господь всё никак не призывал её, и однажды Клэр позвала сына и, схватив за руку, зашептала:
— Не прибирает Господь, потому что лгу на исповеди. Грех на мне, да такой, что и не всякому духовнику скажешь. Хотела в могилу тайну забрать, но, видно, указуют не уходить с такой тягостью на тот свет. Сынок, подай шкатулку с украшениями.
Мать дрожащими пальцами откинула резную крышку, отодвинула знакомые Бертрану украшения, достала небольшой бархатный мешочек и вытряхнула на ладонь тяжёлый и явно дорогой мужской перстень с сапфиром. Бертран только рот открыл — украшение было красивым и незнакомым. Мать тронула перстень пальцем, и её измученное болезнью лицо осветилось на миг былой красотой.
— Подарок это был мне на приданное. Когда дарили, велели продать. Перстень этот немалых денег стоит, я бы сразу завидной невестой стала. А я не то что продать — выбросить хотела, гордая я, видишь, по молодости была. Но сначала рука не поднялась на такую красоту, а потом подумала: ежели чёрный день случится — тогда и продам. А через месяц Пьер Мерсье меня и без всякого приданного засватал, я ему давно нравилась; как стал хозяином лавки, так и пришёл с предложением. Зажили, не бедствуя. Бог миловал — так за всю жизнь и не понадобилась мне эта подачка на чёрный день. Сначала думала, дочкам на приданное пущу, да Господь деток мне больше не дал. Потом хотела просто тебе отдать, чтоб дело развернул шире, но сейчас думаю, что нельзя так.
У ошалевшего Бертрана на язык просился закономерный, чрезвычайно непотребный вопрос. Он открыл рот, подумал и закрыл, не произнеся ни звука: спросить мать прямо, правильно ли он её понял, Бертран не осмелился. Клэр уронила перстень сыну в подставленную ладонь.
— Адрес один знаю, съездишь, куда скажу и отдашь перстень. Да на словах передашь, что Клэр Мерсье при смерти и желает исповедаться владельцу кольца. Ежели Господь управит, то пересекутся дорожки ещё раз, а если нет — значит, не нужно этого.
— Ис… Исповедаться? Но ведь для того духовный сан должен быть!
— Сынок, ты сделай, что говорю, не спрашивай пока ничего. Мало у меня времени осталось.
Бертран сделал, как велено, но как же смутно у него было на душе! Их семья была многим на зависть: родители любили и уважали друг друга, а Бертран гордился отцом и старался быть похожим на него. Даже думать не хотелось о том, что было слишком очевидно! Однако дни проходили за днями, не принося с собой ничего, кроме тягостного ожидания визита смерти. И, в конце концов, Бертран выбросил из головы и разговор, и перстень.