И вкушать пищу молча, слушая молитвы, тоже было выше его сил — в очередной раз Эсташ умудрился заработать наказание и для себя, и для приятеля, шёпотом рассказав тому малоприличную байку прямо во время трапезы. Бертран подавился и расхохотался на всю трапезную. И ведь, главное, видел, что братья рядом тоже улыбаются, но бороды скрывали улыбки, а его безусый рот выдавал хозяина с головой.
На этот раз они загружали вино в телеги с запряжённым в них ослом — что должно было устыдить их и наставить на путь истинный. Брат, руководивший погрузкой, одобрительно осмотрел крепкого, как молодой бычок, Эсташа и несколько скептически — Бертрана, но ничего не сказал и велел приступать. Бертран, отдуваясь, как никогда радовался тому, что не совсем уж хиленький: ткань ничего не весит лишь в отрезах в пару локтей, а поперекидывай-ка тяжёлые штуки сукна с места на место день-деньской!
— Запарился, — сообщил после десятого бочонка виновник. — Сколько ж они там пьют в этом своём Тампле?
— Да прикуси ты язык! — взвыл Бертран. — Из одного наказания ещё не вылезли, ты уже на следующее зарабатываешь! Как тебя не повесили до твоих лет за дерзость?
— Дык сеньор хотел, не успели, — пожал плечами Эсташ и вдруг осёкся, с ужасом глянув на Бертрана.
Бертран медленно распрямился и оглянулся. К счастью, никого рядом не было.
— Ты серв, что ли? Беглый? Ты с ума сошёл! Тебя найдут, и Орден тебя выдаст!
— Я виллан, не серв ***! Клянусь! Не будут меня искать, просто я…
Бертран замотал головой.
— Молчи, не хочу знать. Ты не говорил, я не слышал, понял? И научись уже молчать хоть иногда!
С неделю Эсташ и правда помалкивал, не комментируя Устав и монастырский быт. Бертран вздохнул спокойно. Но разве можно удержать в ладонях воду?
— Зачем так часто молиться? Восемь раз на дню, с ума сойти! Богу не надоест с утра до ночи нас слушать? — умудрился ляпнуть Эсташ капеллану.
Вот тут Бертран всерьёз испугался, что дурака выгонят-таки из Ордена, едва успев принять, но капеллан только возвёл глаза к небу и произнёс:
— Господи, прости, за нелюбезное обращение с дорогим братом. Вразумляю, Господи! — И наградил Эсташа такой затрещиной, что вопросы к количеству и частоте произносимых молитв у того мгновенно исчезли.
Бертран одобрительно посмотрел на капеллана и подумал, что был до сего момента неправ, полагая, что всякий человек внемлет голосу разума, — некоторым учение входит только с подзатыльниками.
Минуло лето. Юные братья пообвыклись, остепенились, втянулись в повседневную жизнь небольшого командорства. От работ на воздухе Бертран заметно окреп и загорел, а Эсташ наконец наелся и перестал в трапезной провожать каждое блюдо тревожными глазами; осознал, что добрая сытная еда никуда не денется. И завтра, и послезавтра, и через месяц будет и мягкий серый хлеб (а по праздникам даже белый), изумительно вкусные каши и овощи, нежная рыба и трижды в неделю — сочное мясо, которым обязательно обнесут всех и всем хватит. Бертран, никогда не знавший голода, сначала злился и подсмеивался над приятелем и его помешательством на еде, пока однажды тот не рассказал, что, бывает, за всё лето виллан ни разу не попробует мяса.
— А как? — Дык свиней в декабре колют, к лету солонина кончается. Каши, лепёшки, бобы, коренья по-всякому. Яйца ещё. А птицы если мало, так её не бьют, берегут. Молодь тоже только к осени подрастает.
— А рыбу поймать?
— В графском пруду? — зло спросил Эсташ. — Ну я и поймал.
И Бертран устыдился своего высокомерия.
Осень мягко забирала права, уже не так яростно палило с небес солнце, а ночи стали прохладными. Командорство пышно отметило День Божьей Матери, на котором тот самый благородный юноша удивительно чистым приятным голосом исполнял гимны во славу Девы Марии и очень красиво играл на лютне.
Эсташ снова умудрился довести брата кастеляна нытьём, что в келье стало холодно и он мёрзнет под тонким покрывалом. Кастелян пару раз терпеливо объяснил, что шерстяное одеяло можно только принять в дар от друзей или родных, Орденом оно не выдаётся. Эсташ продолжил ныть, что родных и друзей у него поблизости нет.
— Братья погреют! — в сердцах рявкнул кастелян непристойное и выставил надоеду вон.