Эпизод 4. Заложник
Виноват был он, только он. Он мог бы ответить как-то помягче – или хотя бы не упоминать ее семью.
Впрочем, Ванда, видимо, решила, что смирный влюбленный муженек никуда не денется, – а значит, пришла пора для проповедей, как завещали ей ее родители.
Для начала, она объявила ему, что поедет рожать четвертого ребенка в свое родовое гнездо, рядом со своей фанатичной матерью. В глухую зиму, за тридевять верст, ага.
Причина такого решения?
«Ты не понимаешь, Христиан. Трое наших сыновей были крещены по гнусному католическому обряду, – и я не хочу, чтобы это произошло и с четвертым».
Поначалу он рассудительно возразил, что Христос один на всех и радостно примет в свое сердце любого младенца – хоть протестанта, хоть католика. Но затем, когда она гневно подняла на него глаза и разразилась длинной речью, в которой фигурировали такие вещи, как завоевания доблестных предков, свобода от австрийской тирании, Чаша, знамя и Ян Жижка со своим войском… Его попросту слегка занесло на повороте.
«Ты никуда не поедешь! – громко сказал он, для верности припечатав ладонью по столу. – Я пока что твой муж и имею право тебе приказать, раз ты не понимаешь иначе, ясно тебе? Свои еретические проповеди можешь оставить кому-то другому, – как по мне, они не имеют смысла, а если сомневаешься, – глянь, какой век на дворе или загляни в календарь».
«Неужели ты останешься врагом Божьей правды?!» - спросила она, глядя на него расширенными от негодования глазами.
«Нет, – ответил Христиан. – Я останусь другом здравого смысла. Честно жить можно хоть с католическими молитвами, хоть с протестантскими, да хоть вообще без молитв. Я верую в Бога и сына Божьего, не делаю никому зла и соблюдаю ряд ритуальных формальностей, – на этом с меня хватит! Вон, моя сестра Венцеслава подвизается в монастыре, – пусть она и будет религиозной за всю семью разом. А желать переворота и свержения власти могут только полные глупцы вроде твоих, прости меня, родителей!»
«Моя семья – потомки Божьих воинов и сами воины Господа!» – твердо ответила Ванда.
«Да, – усмехнулся он. – Я помню. Перед нашей свадьбой они чуть было не довоевались до суда и конфискации имущества, а ты спасла их, принеся себя в жертву гнусному католику».
Он вышел из ее покоев, хлопнув дверью, и направился в свой кабинет. Руки у него тряслись – то ли от гнева, то ли от… раскаяния?
Дама в черном поджидала его, сидя за его широким письменным столом орехового дерева: капюшон ее широкого плаща был надвинут на лоб, тонкая белая рука опиралась на столешницу, а коса стояла впритык к книжному шкафу.
– Давно не виделись, счастливчик! – весело поприветствовала она его. – Я смотрю, тебе уже надоела твоя прелестная женушка, и ты решил все же вернуться ко мне? Я могу с легкостью избавить тебя от нее, – ты же, если помнишь, так и не выплатил половины долга.
– Нет! – испуганно вскричал Христиан. – Нет-нет. Ты можешь взять еще хоть десять, хоть двадцать лет от моей сотни с чем-то, но не смей ее трогать!
- Ах, какая любовь! – насмешливо произнесла Смерть. – Тогда с чего же, позволь спросить, наш верный рыцарь так кричит на свою даму, что это слышно даже в аду? Ладно, так уж и быть, на этот раз я тебя прощаю. Но если ты еще хоть раз позволишь себе на нее прикрикнуть, – я приду снова, так и знай. Хотя бы… хаааа… из женской солидарности.
Она подмигнула и растаяла в воздухе. Еще через минуту таким же манером исчезла ее коса.
***
Он долго просил прощения: стоя на коленях, целуя ее руки, готовый согласиться со всеми ее доводами и признать правоту любых ее утверждений. Ванда слушала молча, и лед между ними не таял.
– Милая, – сказал Христиан, совсем отчаявшись и глядя на нее глазами побитого пса. – Чуть позже, когда ты отдохнешь и соберешься с силами, ты можешь сказать мне все, что говорила, еще раз. Я выслушаю. Честно постараюсь понять. Пожалуйста, родная моя!
Ванда слегка улыбнулась и провела кончиками пальцев по его щеке. Он схватил ее руку, прижал к своему лицу, осыпал поцелуями каждый сгиб пальцев и каждую линию ладони.
– Любимая, – прошептал он срывающимся от нежности голосом. – Голубка моя. Милый мой маленький славный… Божий воин.