***
Венцеслава вернулась в замок тогда, когда они похоронили своего пятого сына: мальчик родился недоношенным и прожил меньше недели.
– Все, я сложила с себя полномочия, – сказала она, едва поздоровавшись с братьями. – Формально я остаюсь канониссой, но фактически управляться с хозяйством в монастыре будет кто-то еще. Я боюсь за вас: в замке творится какая-то чертовщина, и, чую, мне придется молиться здесь денно и нощно, – сестра перекрестилась и вполголоса пробормотала молитву.
Маркус на ту пору снова был где-то далеко. Дама с косой на сей раз тоже не почтила Христиана визитом: произведя нехитрые расчеты, он осознал, что трагедия почти ополовинила его долг.
Несмотря на то, что Венцеслава всегда недолюбливала невестку, на сей раз она окружила ее совершенно материнской заботой: велела никому ее не тревожить и сама поселилась в ее покоях, не отходя от несчастной ни на шаг. Она заставляла ее есть, пить и принимать успокаивающие снадобья, оставшиеся с прошлого визита Маркуса, а когда они закончились, – пригласила в замок деревенскую бабку с ее зельями.
Зелья ли помогли, снадобья или время, – но через две недели застывшая в своем горе Ванда смогла хотя бы поплакать, а еще через неделю – впервые заговорила.
***
– Я считаю, моя дорогая, что тебе надо попробовать начать все сначала, – сказала Венцеслава невестке спустя полгода, после торжественной поминальной молитвы в часовне замка. – Так или иначе, ваши мальчики на небе, а ты еще молода, и тебе рано себя хоронить. Наши крестьянки, бывает, теряют одного за одним и по семь детей, – но им приходит пора рожать восьмого, и они забывают печаль за хлопотами, а там, глядишь, последыш выживает, вырастает, начинает работать и женится сам. Подумай об этом, хорошо? К тому же, мой брат очень сильно любит тебя, – а это уже немалого стоит.
Да, сломленную и страдающую супругу Христиан, казалось, любил еще больше прежнего: пронзительная жалость немало добавляла к его огромной любви и заставляла не принимать во внимание своего собственного горя.
Он научился проводить с нею дни напролет, не становясь при этом навязчивым. Почти научился угадывать ее желания по одному взгляду.
Еще через полгода она действительно решила попробовать начать все с чистого листа: ее отчаяние сменилось тихой грустью, а суровость в общении с мужем – какой-то снисходительной нежностью. Вскоре на дне ее прекрасных глаз крошечной искрой начала разгораться надежда, а весной, когда трава вышла из-под снега, родился еще один сын. Их последний смысл жизни – Альберт.
Эпизод 5. Проигравший
– Ты звал меня, счастливчик? – она возникла прямо за его плечом, и Христиан, как всегда, не смог увидеть момента ее появления.
Он больше не испытывал страха при виде нее: видимо, успел привыкнуть и к ее жуткой внешности, и к дурным манерам, и даже к тому, что ее вовсе не должно быть в этом мире. А может, вовсе отвык бояться: весь его страх теперь был в том маленьком человеке, который прямо сейчас хрипел на руках у Ванды, с трудом проталкивая воздух сквозь сжавшееся горло.
– Звал, – кивнул Христиан. – Оставь, наконец, их в покое!
– Ты научился требовать, вот как? – бледная дама опасно улыбнулась. – Это что-то новенькое, мой рыцарь. Знаешь, играть в такие игры с королевой теней может быть чревато весьма странными последствиями… Так что же, ты, наконец, решил отдать мне кого-то из тех, уведенных из-под моего носа четверть века тому? Знаешь ли, с тех пор, как умер Блажей, их осталось всего четверо, – так что ты можешь даже выбирать, кем пожертвуешь для жизни своего сына. Как я уже говорила, в большинстве случаев за такое время набегает очень, очень хороший процент, – так что я даже не жалею, что заняла тебе тогда. Посуди сам: у Франца, как ты знаешь, четверо детей, у Иржи – трое, у Каспара – заметь, совершенно незнакомого тебе Каспара, которому просто повезло вырваться из мышеловки вместе с тобой, – целых десять, и только этот дикошарый Яхим так и живет сам по себе. Итак, кто из них?
– Никто, – он покачал головой. – Я не для того спасал их, чтобы вернуть тебе с довесом, как взятых на откорм бычков. Ты говорила, что можешь еще раз взять оплату моими годами?
– Что ж могу, но действительно последний раз, – она обошла вокруг стола и остановилась напротив, уперев в широкую столешницу белые длиннопалые ладони. – Не потому, что не хочу, – а потому что это твои последние двадцать лет, ты не оставляешь себе никакого запаса. Как по мне, ты поступаешь глупо, красавчик… Послушай, ты мне до того нравишься, что я сделаю тебе уникальное предложение: ты можешь отдать мне не любого из спасенных тобой, а просто любого из твоих знакомых. Вон, хоть этого Маркуса, который ооочень странно относится к твоей жене. Его жизнь за жизнь твоего сына, – и ты отведешь от своей семьи сразу два горя…