– Да, – кивнул Маркус. – Да, согласен. Ваши слова звучат очень логично, господин граф. Зато теперь я все глубже понимаю муки несчастной благородной женщины, которая была вынуждена принести свое пылкое сердце в жертву вашему ледяному холоду. Понимаю причину ее страданий, приводящих к душевной болезни и могущих ее погубить. Счастливо оставаться, ваше сиятельство. Я вынужден уехать на непродолжительное время, и в эти дни вы можете смело полагаться на Божью милость, я же – буду думать!
Доктор резко кивнул, развернулся на каблуках и вышел из кабинета, – и только тогда Христиан смог разжать руку. Серебряный кубок был сплющен в бесформенную тускло-серую лепешку.
***
– Я понимаю глубину твоей скорби, Христиан, но это не выход, – говорила ему сестра. – У меня создается впечатление, что ты начинаешь сходить с ума следом за нею. Если ты хочешь молиться за душу своей жены, – делай это в часовне, а не устраивай ночные бдения перед ее портретом, словно язычник. Чего ты ждешь? Что она сойдет с холста? Что заговорит с тобой? Я слышала, бывали случаи, когда нечистый дух пользовался такими уловками, чтобы завлекать в свои сети христианские души…
– Нет никаких нечистых духов, Венцеслава, – устало отвечал граф. – Есть ее душа, – и есть моя, а между ними протянута нить, которая никогда не разорвется. Если я не буду видеть ее перед собой хотя бы час в день, – я не смогу как ни в чем не бывало ходить по замку и общаться с людьми, не смогу отвечать на вопросы сына. Ты же знаешь, что, уходя, она обещала ему вернуться? Просила не верить в ее окончательную смерть?
Канонисса неодобрительно покачала головой.
– Она была тяжело больна. Была отравлена ересью. Все те вещи, что она говорила бедному Альберту… Это чрезмерная нагрузка на детскую душу: то, что он успел услышать и пережить со своей матерью, сможет выдержать не каждый взрослый. Понимаю, тебе тяжело слышать то, что я говорю, но кто-то должен сказать тебе это, – и пусть лучше это буду я. Смерть Ванды была благом для нашей семьи, братец. Благом для тебя, который больше не будет изводиться мнимой виной. Благом для твоего сына, который теперь сможет жить в более спокойной обстановке и слышать о более радостных вещах. Наконец, это было благом для нее самой. Когда ты закрыл ей глаза, у меня в душе была одна-единственная мысль: отмучилась.
***
– Так ты утверждаешь, Ганс, что видел призрак покойной графини так же хорошо, как меня сейчас?
– Да, ваша милость, – старший слуга снова поклонился, его голос звучал уверенно. – Я видел ее так же хорошо, как вас. Луна светила прямо в окна, да и свечи еще кое-где горели, а потому…
– Готовы ли вы будете подтвердить свои слова под присягой, сын мой? – тонким гнусавым голосом вклинился замковый капеллан, толстый пожилой священник, которого привезла с собой вернувшаяся к семье Венцеслава. – Поклясться на святой Библии?
– Готов, святой отец, – кивнул Ганс.
– В этом пока нет надобности, – одновременно с ним произнес Христиан. – Теперь расскажи, как это было, Ганс. Где именно ты встретил призрак?
– На подходе к лестнице в южную башню, – ответил Ганс. – К той, что ведет к покоям маленького графа. Мы, можно сказать, столкнулись нос к носу: я шел через большую гостиную от парадных дверей, а госпожа откуда-то со стороны кухни, – видимо, она вошла через черный ход.
– Расскажи, как она выглядела? – продолжил Христиан. – Кухарка Эльжбета утверждает, что через ее тело просвечивали стены, и она плыла по воздуху, не касаясь пола ногами. Няня юного графа говорила также, что рядом с нею в воздухе плыл болотный огонек. Ты видел то же самое?
– Про болотный огонек не берусь судить, ваша милость – я их сроду не видел, – рассудительно молвил слуга. – При мне ее сиятельство держала в руке фонарь – обычный такой, медный, с ручкой. Насчет плыла по воздуху, – тоже сказать не могу: на ее ноги я как-то и не догадался посмотреть. Просвечивали ли через нее стены? Вот это – точно нет. Какой просвечивали, если она была одета в просторный черный плащ, – через черное как просветишь? Капюшон откинула, – видимо, чтоб обзор не закрывал… Лицо? Да лицо как лицо в общем-то. Ну, бледная, – так она и при жизни румяной не была. Глаза совершенно точно не светились: испуганные были глаза-то, да и шла она куда как быстро, чуть не бегом. Потому, наверно, и меня не сразу заметила…