– И что же ты сделал, когда ее увидел?
– Ну как что? – пожал плечами Ганс. – Поклонился и уступил дорогу: призрак – не призрак, а все одно моя госпожа. Потом, понятно, перекрестился и молитву верную прочел: от сглаза, что меня тетка Магда научила. Но это уже когда она наверх побежала, – как я при барыне-то сглаз отгонять буду? Невежливо это…
– Вы же сами видели ее, господин капеллан, к чему вам мне лгать? – Христиан пристально посмотрел в лицо толстому священнику, когда за Гансом закрылась дверь.
– Да? И кто же, сын мой, берется утверждать, что я видел здесь призрак? – начал болтливый и склонный к длительным пространным рассуждениям капеллан. – Слава Богу, христианские души не могут являться на землю ни из высших либо низших сфер бытия, ни из чистилища, – современное богословие давно отвергло еретические или же языческие сказки о привидениях. Конечно, привидеться нам может все, что угодно: Господь в своей неизреченной мудрости порой посылает нам странные образы, которых следует не бояться – но рассматривать как знак свыше…
– Тогда почему же, святой отец, вы изволили упасть в обморок вместо того, чтобы начать размышлять о смысле ниспосланных видений? – усмехнулся Христиан. – Говорят, вас долго приводили в чувство. Это утверждает доктор Маркус, который и вывел вас из обморочного состояния, а также мой маленький сын и его няня, которая вернулась чуть позже. Итак, вы тоже видели покойную графиню Ванду, – причем уже в комнате юного графа? Прошу, расскажите мне, как она выглядела…
– Я… Я не в состоянии говорить об этом, сын мой! – священник вздрогнул всем своим не в меру раскормленным телом. – Это было слишком ужасно.
Эпизод 6. Смертник
– Милая Ванда, душа моя. Почему, являясь даже суеверным слугам и трусливому капеллану, ты не можешь хоть раз показаться на глаза мне или подать какую-то весточку? Прошло чуть больше месяца с твоей смерти, – если она конечно была смертью, – и мне остается только часами говорить с портретом. Венцеслава думает, что я медленно схожу с ума от горя, капеллан – что я впадаю в язычество, мой брат… Бог весть, что думает мой брат. Я присутствовал при твоей смерти и твоих похоронах, но теперь тебя видят в замке, – и видят как живую. Альберт сказал мне, что милая мамочка приходит обнять его чуть не каждый вечер: ты знаешь, теперь наш сын предпочитает засыпать в полном одиночестве и темноте, – чтобы не спугнуть маму. Когда я спросил, почему же ты не придешь ко мне, – он ответил в том духе, что его мамочка, кажется, боится меня. Если это так, Ванда, то я прошу тебя: не бойся! Я не знаю, что произошло, родная. Быть может, ты не умерла, а только инсценировала свою смерть? Что ж, я согласен, это тоже выход из того безвыходного положения, в котором оказались мы все. Если ты слышишь меня сейчас, моя дорогая, – пожалуйста, дай мне знать, что у тебя все хорошо. Если все не так хорошо, – тоже дай знать, я найду способ помочь тебе. Да, милая, мы всегда были слишком разными, и я никогда не понимал тебя до конца… Но, видит Бог, я пытался понять, а когда не мог, – то просто молчал. Просто знай, что я желаю тебе счастья, где бы оно ни было, что я всегда буду любить тебя и помнить. Я воспитаю нашего сына достойным человеком, и ты сможешь им гордиться. Я клянусь в этом перед твоим изображением, – оно теперь как икона, которой я могу поклоняться…
– Снова беседуешь с портретом, счастливчик? – раздалось сзади. – Стоишь перед ней на коленях, жжешь свечи, льешь слезы?
Христиан обернулся.
На этот раз она сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и ее узкая босая подошва была почти на уровне его глаз.
– Ты… Она ведь не у тебя, верно? Ты ведь не смогла до нее добраться?
– Все-то тебе скажи, – бледная дама ухмыльнулась, показав острые синеватые зубы.
– Но раз она приходит, и ее видят в замке, – то это именно так? Ты же не выпускаешь свою добычу по доброй воле?
– На этот раз тебе просто несказанно повезло, – она поставила ногу на пол и чинно оправила саван. – Ты же у нас всегда был любимцем удачи, так что чему тут удивляться? Просто хочу, чтобы ты не забывал: у тебя все еще есть сын, странный мальчик, похожий на свою мать, а потому порой одолеваемый странными недугами. Ниточка, на которой висит жизнь юного Альберта, очень тонка – не толще моего волоса. А ты… ты все еще должен мне четверых, Христиан. Ну как, ты уже созрел поторговаться?