Не дав ему договорить, Ванда быстро вышла из кабинета, хлопнув дверью, и удар дверной створки о косяк совпал с последним ударом его сердца. Не видя и не понимая этого, она добежала до фамильного склепа Рудольштадтов, поцеловала на прощание пять маленьких надгробий, затем прошла на конюшню и велела седлать ей самого сильного коня.
Та зима была переменчивой, дороги скользкими, а потому несущийся галопом конь оскользнулся на лесной дороге среди валунов, и всадница не удержалась в седле. Ее смерть была мгновенной.
***
– Послушай, я бы не советовал тебе спасать ее, друг мой, – Франц выпустил в потолок колечко дыма. – Тут не только политика. У этой семейки порченная кровь: Ванда ведь последняя их дочь, два ее старших брата умерли в раннем детстве от какого-то неизлечимого недуга. Словом, командир, я сказал тебе все, а ты уж думай сам, ха-ха.
Христиан молча пожал плечами и на следующий день никуда не поехал.
Спустя неделю, после громкого судебного процесса, граф Генрих фон Прахалиц был казнен через обезглавливание по обвинению в попытке государственной измены.
Его супруга, срывающая судебные заседания громкими криками и пророчащая скорую гибель судьям, свидетелям и самому императору, была также приговорена, но потом по высочайшему указу помилована, объявлена сумасшедшей и сослана в монастырь для кающихся грешниц под строгий надзор монахов-доминиканцев. Там она вскоре и умерла, так и не узнав, что ее дочь Ванда покончила с собой в ночь после казни отца.
***
– Просто отойди в сторону и отдай мне то, что мое по праву, – сказала Христиану бледная всадница, выехавшая из тумана на черном коне. – Возвращайся в лагерь, бери своего брата, – и уходите быстрее, остальную работу я сделаю сама.
– Не трогай их, забери меня! – крикнул юноша, преодолевая скрутивший внутренности первобытный страх. – Я ведь тоже живой!
– Хха-хха-ха! – смех Смерти снова разделил мир напополам. – Какой же ты, оказывается, дурак, мой рыцарь! Если ты по доброй воле отдашь мне свою жизнь, то все, что могло произойти от тебя в будущем, тоже умрет. Твои сыновья умрут – и те пятеро, и этот, шестой, твоя последняя надежда, тоже достанется мне. Но я не приму этой жертвы, Христиан! Мне не нужны сейчас ни твои сыновья, ни твои годы, – этого мало, пойми. Там, в лагере, их двадцать – молодых, сильных, вкусных, и за каждым годы и годы жизни, множество будущих сыновей и дочерей. Отдай их мне, Христиан, и ступай своей дорогой. Тебя мало, ведь ты – один!
– Нет! – Христиан вскинул ружье: лишь бы что-то делать, лишь бы не бежать или падать на месте, превращаясь в дрожащий и скулящий от страха кусок неразумной плоти.
Туман вокруг взвился к небу, завертелся смерчами, скрутился узлами… А потом из тумана выступили несколько фигур и встали за его спиной.
– Я возвращаю мой долг, отец, – молодой мужчина с длинными чёрными волосами, которого юный Христиан не мог знать, положил ему руку на плечо. – Прими мои годы жизни как свои.
– Это мой долг, командир, – порядком состарившийся Франц, полковник в отставке и счастливый отец семейства, проживший дольше всех тех, кто спасся из окруженной деревни, зашвырнул трубку в туман и протянул руку Христиану. – Возьми мои годы жизни, – кажется, мне многовато написано на роду.
– Это мой долг, брат, – сгорбленная фигура женщины в монашеском платье сделала решительный шаг из самой гущи тумана. – Возьми и мои. Жить слишком долго в моей ситуации не очень-то прилично.
– Это мой долг, муж мой! – молодая прекрасная незнакомка, от вида которой у юноши почему-то защемило сердце, взяла его под руку и прислонилась щекой к его плечу. – Мой долг и моя любовь. Возьми себе те годы, которые я могла бы быть с тобой счастлива.
Тот, кому было суждено всю жизнь в одиночку расплачиваться со Смертью, был не один перед ее лицом.
***
В этот самый час, но ровно через полвека, высокий худой старик, медленно сползающий спиной по обитой мореным дубом стенке своего кабинета в древнем замке среди лесов, внезапно открыл глаза и посмотрел в лицо своей противнице.