Казалось бы, живи да радуйся, да только война слегка подкорректировала их планы.
Наверно, Христиан мог бы как-то избежать этого призыва. Ну, или хотя бы не таскать с собой Фридриха, которому едва стукнуло пятнадцать. Впрочем, младший братец, тихий и диковатый парень, привык смотреть старшему в рот и, не особо думая, повторять за ним все действия: думать этот молчун умел только в лесу.
Война началась где-то там, в Голландии, далеко. Хотя, с другой стороны, – это сегодня она далеко, а завтра – глядишь, и у тебя на пороге. Это ж французы, а от них можно ждать любой подлости. Кроме того, внеочередной набор солдат объявили в их землях честь по чести, – из его трех сел набрали отряд в пятнадцать человек. Отец, пока не умер, говорил ему: кто добрый хозяин своей земле, тот прежде всего бережет орудия, лошадей и людей. Вот он и решил беречь людей: не отдавать их как пушечное мясо для пехоты, а на полученные в наследство денежки вооружить и посадить на коней, явившись в армию во главе своего небольшого кавалерийского отряда. Да к тому же среди набранных рекрутов были Иржик и Блажек, дружки детства, вместе с которыми Христиан еще мальчишкой ловил рыбу и ставил силки на куропаток.
Словом, на одной чаше весов была только Кларет, а на другой множество разных вещей: потенциальная опасность для страны, желание надрать задницы французам, а также красивый, достойный рыцаря, жест в сторону своих призванных в армию друзей и подданных. Понятно, что он, как подобает мужчине, выбрал вторую.
***
Деревня стояла прямо в узле, связывающем три дороги: не шибко большая, но богатая, мастеровая и торговая, с двумя трактирами, тремя шинками и почтовой станцией чуть поодаль. Вот в ней и решили закрепиться и подождать французов, – все равно мимо не проедут.
В этот день они впервые за много дней оказались в тепле и под крышей. На окраинах села выставили часовых, отправили с десяток солдат патрулировать округу, но остальные грелись в теплых хатах: вроде и наготове, но можно ненадолго отставить ружье к стене и вытянуть ноги.
Они, трое молодых офицеров, заняли избушку почти у дороги: сидели у стола, хозяева косились на них, но слова поперек сказать не могли. За остатки грошей разжились у хозяйки домашним пивом, краюхой хлеба, салом и луковицей, – чем не жизнь?
Франц, весельчак и бонвиван, вытащил из своего мешка итальянскую мандолину, слегка настроил, и вскоре крестьянскую хату наполнили переборы струн. Сыграв несколько бодрых мелодий, Франц затянул ту песенку, которую часто вполголоса напевал, сидя в седле, – там же ее, как видно, и сочиняя. Она и звучала словно специально задуманная под ритм марша, – да только сил в пути эта песня вряд ли кому прибавила бы:
– Для дичи острый вертел,
Для рыбы плен в сетях,
Вся жизнь – побег от смерти,
Гаданье на костях:
Где выгадал, где предан,
Где меньшее из зол,
А смерть идет по следу,
Куда бы ты ни шел.
Когда ж замрешь недвижно
За каменной стеной, –
Ее дыханье слышно
Все ближе за спиной,
И путь твой – как в тумане,
И грезишь наяву:
Коса минует камень,
Коса найдет траву.
– А повеселее у тебя ничего нет, а? – проворчал Христиан. – Она и так постоянно за нами идет, зачем еще вспоминать?
– А веселее дальше будет, – не прекращая наигрывать, пообещал Франц. – Ты дослушал бы, а потом уже лез.
Он снова ударил по струнам и продолжил:
– А дальше – Бог рассудит,
И нечего скрывать,
Пусть двух смертей не будет, –
Одной не миновать,
На солнце сгусток мрака, –
Ты знаешь: это знак,
И ты – вперед, в атаку,
В руках сжимая флаг,
Она – неотвратима,
Она – со всех сторон,
Но пули свищут мимо,
Ты как заговорен,
И путь твой – сталь и пламя
И труб литая медь –
Сломав косу о камень,
Угомонилась смерть.