Тем не менее, ухо приходилось держать востро, а потому Христиан отправился патрулировать ближние окрестности самым первым – пешком, прихватив с собой только заряженное ружье. К счастью, кругом было тихо и безлюдно.
Когда Христиан развернулся, чтобы идти обратно в их импровизированный лагерь, он понял, что не видит ни ручья, ни костра: туман, один лишь туман царил над миром – плыл клочьями, менял прозрачность, складывался в странные фигуры. А потом из тумана на него выехал черный конь, везущий тощую всадницу с косой в руке.
Он, не раздумывая, вскинул ружье.
– Ха-ха-хах! – ее смех разрезал тишину надвое, заодно располовинив весь мир.
С одной стороны осталось то, во что Христиан верил раньше: привычная понятная жизнь, прямой путь, отвага, удача, любовь, и где-то там, в небе, недоступном человечьим глазам и пониманию, Господь Бог, Иисус и святые. С другой, на которой он сам находился сейчас, была она, бледная всадница – та, чье существование казалось настолько невозможным, что даже зрение с трудом принимало ее образ, пытаясь раздробить эту картинку на части или свернуть в тугой комок.
– Аха-ха-ха! – продолжала смеяться она, подъезжая ближе. – Ты всерьез решил убить меня, счастливчик? Что ж, ты можешь попробовать. Заранее говорю: толку не будет, но выстрел в тишине привлечет внимание, – ведь те, кто решил довести до конца охоту за вами, находятся настолько рядом, что ты удивишься.
Она поравнялась с ним, объехала вокруг. Христиан продолжал держать ее на прицеле, понимая, что это не имеет смысла: просто тело должно было что-то делать. Что-то иное, чем бежать или падать на месте, превращаясь в дрожащий и скулящий от страха кусок неразумной плоти.
На ней был широкий черный плащ, плотно окутывающий всю ее фигуру и свисающий на круп коня; спереди он был распахнут, и из-под него выглядывал край грязно-белой, испачканной глиной ткани – погребального савана? Ее нога в стремени была босой и тонкой, с длинными бледными ногтями на пальцах и синими жилами на лодыжке. Ее лицо было частично закрыто капюшоном плаща, – и Христиан был рад, что может в него не смотреть.
– Не бойся, мой храбрец: я уйду совсем скоро, и ты позабудешь, что я вообще была, – ее голос не был лишен мелодичности, но в целом был похож на этот туман кругом, неверный и расплывающийся. – Просто отойди в сторону и отдай мне то, что мое по праву. Так и быть, можешь забрать своего брата, – тогда их будет двадцать, для ровного счета. Возвращайся в лагерь, бери его, – и уходите быстрее, остальную работу я сделаю сама.
– Кто ты такая, чтоб мне приказывать?! – пытаясь храбриться, прокричал он.
– Кто я? – она рассмеялась. – Я вечная дама в четырех ипостасях, которая в одиночку явилась посмотреть на закат вашего мира. Я – королева: я правлю хаосом. Я – воительница: я сражаю оружием. Я – торговка, и ты скоро узнаешь каково со мной торговаться. И наконец, я – Смерть, и это не нуждается в объяснении.
Она кружила вокруг него, и шкура ее черного коня была непроницаемой тьмой, лишенной теней и переходов, одновременно плоской и глубокой, – словно провал из нашего мира в другой, где никогда не было такой вещи, как свет.
– Убирайся! – ответил Христиан. – Ступай обратно в свой ад. Ты ничего не получишь!
– Как знаешь, – донеслось из тумана. – Но тогда запомни, счастливчик: твой счет уже открыт. Двадцать людей по двадцать лет, и на первый платеж не будет отсрочки. Запомни: двадцать по двадцать, и это еще дешево по нынешним временам!
Когда туман, скрывший всадницу, чуть рассеялся, он снова увидел лагерь, лошадей, людей, спящих вповалку или пытающихся согреться у костерка. Его людей. Фридриха, которого дама на черном коне решила не брать в расчет, и еще двадцать живых христианских душ, которые он ей задолжал.
***
Им удалось отсидеться в тишине и тумане: французы прошли мимо и двинулись, видимо, дальше, преследуя тянущиеся по дорогам обозы и артиллерию. Утром они выступили в путь и вскоре повстречали кирасирскую роту – менее потрепанную и более удачливую, вместе с которой и дошли до Страсбурга, влившись в ряды отступившей союзной армии.
Уже в Страсбурге он получил письма от Кларет – сразу все три, почта, как обычно, не могла угнаться за перемещающимися войсками.