***
Это была уже седьмая опера из десяти запланированных к посещению. Дружище Франц поступил очень умно, забронировав заранее целую ложу: аншлаги были такие, что публика стояла в проходах, толпилась на балконах и чуть ли не свисала с огромных, на тысячи свечей, театральных люстр. Супруга и юные дочки Франца приглашали своих знакомых дам посмотреть и послушать итальянскую оперу вместе с ними: музыка как таковая интересовала их чуть меньше, чем возможность вести активную светскую жизнь. Дамы восхищались щедростью и предусмотрительностью «господина барона» (в разговорах с мужчинами) или «муженька нашей дорогой Лиз» (в веселой трескотне меж собой) и при этом искоса поглядывали на Христиана: в свои тридцать восемь он, как по-дружески сказала ему Элизабет, сделался еще интереснее, чем в молодости и «Просто не имеет права вести себя как отшельник!» Христиан молча улыбался, пропуская ее слова мимо ушей: он знал, что ему с его странной судьбой гораздо безопаснее будет обойтись без земных привязанностей. В театре он просто сосредоточенно слушал.
Впрочем, именно в этот вечер с ним произошло нечто, надолго лишившее его спокойной радости от созерцания искусства. Он встретил ЕЕ.
Сначала он не обратил внимания, кто там вошел в ложу перед началом второго отделения – был уверен, что это, как всегда ходят туда и обратно супруга и дочери Франца. В последнее время, они как-то излишне многозначительно на него поглядывали, а среди приглашенных в их ложу слушательниц начали явно преобладать мамы дочерей на выданье. Конечно, он прекрасно понимал, что многие видят в нем завидную партию, но… Ни одна из них не знала ни про мучительную смерть Клары, ни про преследующую его прекрасную даму в саване. Да, он учтиво раскланивался с каждой и довольно вяло поддерживал беседу на отвлеченные темы, но это было воистину великим искусством: беседовать так, чтобы дамам становилось понятно, что в этом театре его интересует только музыка. Порой он тоже выходил из ложи: лично преподносил памятные подарки особо талантливым исполнителям (он видел в них только талант и потому не делал особой разницы между мужчинами и дамами), а однажды даже разговорился о музыке с автором одной прекрасной оперы – прославленным итальянцем Порпорой. Граф и композитор остались довольным друг другом и даже решили вести переписку.
На сей раз, обернувшись на оклик баронессы Элизабет, Христиан понял, что пропал с самого первого взгляда, а уже склоняясь к руке этой необычной девы, чувствовал, что через минуту от него останется только горстка перегоревшего праха.
Она была одета в серое платье, строгое и довольно старомодное: никаких вольностей в виде низкого выреза или расшитого лифа, никаких украшений; роскошные черные волосы, судя по всему, никогда не знавшие пудры, были подобраны в простой пучок, еле удерживаемый какими-то невзрачными шпильками. Лицо ее было тонким и суровым, как и у находящейся рядом с нею почтенной дамы в строгом черном платье, – их сходство явно говорило о том, что это дочь и мать. Ее глаза… это было то самое темное пламя, на котором он мечтал бы сгореть дотла.
«Графиня Ванда фон Прахалиц», – это было ее имя, единственное, что он понял из обращенных к нему слов. «Ванда… – мысленно повторил Христиан, – что за волшебное редкое имя»… Между тем, он вовсе не подал виду, что вообще заметил деву и ее мать: уж слишком хорошо он помнил, как мстительна его дама с косой.
К тому же, на вид деве было не больше двадцати… Христиан в глубине души пожалел о своем возрасте, – впрочем, при всех прочих обстоятельствах это уже не имело значения.
***
– Красавица, правда? – Франц, откинувшись на спинку высокого стула в своем кабинете, набивал трубку. – Глядя на нее, думаешь «где мои двадцать пять», но потом вспоминаешь про ее семейку – и начинаешь думать в направлении «Боже упаси».