— Какова, по вашему мнению, ученейший Эразм, — спрашивал между тем маркиз, — основная черта нашего века?
Тот, прежде чем ответить, раз-другой повернул в руках серебряный кубок, а потом сказал:
— То, что у него такое множество черт, друг мой, что он столь изобилен — главным образом, злом из-за страстей человеческих, но также и добром. Заросли плевелов, среди которых кое-где встречаются розы. Одна и та же земля питает и те, и другие. Может быть, с течением времени, через много лет — через очень много лет — люди станут корчевать плевелы и взращивать розы, пока не зацветет сад, более роскошный, чем любой известный миру прежде. И ещё я сказал бы: наш век так озадачен новинками, что забыл многое старое, то, что когда-нибудь придется припоминать с муками.
— Что, например? — вставил Картелье.
— Например, смиренность. Например, также, что Бога нельзя осмеивать. Например, любовь, этот свет неземной, который Господь принес в мир.
— Вы говорите о плевелах, — сказал де Сюрси, — и, клянусь Юпитером, нет нужды показывать на них пальцами. Но розы? Какие розы мог взрастить наш век?
— Свобода, — ответил Эразм. — Я разумею свободу отдельного человека быть выделенным из стада, из муравейника. Или скорее, да будет позволено сказать, новый рассвет этой свободы, которая является целью цивилизации и надеждой человечества. Ибо тирания стада — наихудшая из тираний, самая слепая, самая унизительная. И каждый век славен в той мере, в коей обилен выдающимися людьми, свободными от этой тирании. То, что в наш век такая свобода вновь пробудилась от глубокого сна, — достижение, уравновешивающее множество зол. Разве это не предвестие просвещенной главы истории, если только розу, о которой мы говорим, будут охранять и лелеять? Но для этого необходима бдительность, ибо, как правило, люди обнаруживают, что рабом быть легче, чем свободным.
Маркиз поклонился:
— Никто в наше время не может с большим основанием говорить о свободе, чем вы, Эразм. Вы взращиваете свои собственные мысли, идете своим собственным путем. Но скажите вот что: не откажет ли то всеобщее государство, о котором вы мечтаете, и всеобщая вера тоже, — не откажут ли они человеку в личной свободе?
— Нет, mi domine, в таком виде, как я себе их представляю, — нет. Ибо я мечтаю также и о всеобщем законе, который обуздает войну или сделает её невозможной. А война — главный враг свободы. Ведь это во время войны преобладает над всем мнение черни, которой управляют инстинкт, обычай и страсть, а та свобода, о которой мы рассуждали, исчезает. Вы найдете, я думаю, что те, которые говорят о войнах за свободу, употребляют это слово в ином смысле, иногда просто лицемерном. Но в любом случае война требует подчинения, она безразлична к истине; во время войны расцветают тирания, ненависть и отчаяние. И учтите, что войны все разгораются, — вспомните эти громадные армии в сотни тысяч человек, эти новые виды оружия… Вы улыбаетесь, слушая мечты о всеобщем государстве. Я же надеюсь, что кошмарный сон о всеобщей войне не сбудется. Но если до неё дойдет — не ждите свободы. Только в мире без войн наиболее возможно многообразие. Я имею в виду многообразие всех плодов мысли и цветов духа — в том числе и свободу.
Эразм прервал речь, услышав чьи-то быстрые шаги на дорожке.
У входа в беседку появился припорошенный пылью, пропахший едким потом человек, очевидно курьер.
— Монсеньор де Воль?
— Да, — ответил маркиз.
Человек вошел, опустился на одно колено, поцеловал письмо, которое держал в руке, и подал де Сюрси.
— От его величества, из Лиона. Мне было приказано — срочно, как можно более срочно.
— Итак, — улыбнулся Эразм, — мы спускаемся с небес мысли на землю реальных действий, из будущего в настоящее.
Он встал, за ним поднялся и Картелье.
— За отраду для духа и для тела благодарим вас, господин.
— Я обязан вам гораздо большим, mei domini.
Последовали новые любезности. Компания вернулась в гостиницу. Расставшись с гостями после прощальных пожеланий доброй ночи, маркиз попросил Блеза и курьера пройти с ним наверх в его комнату.
Под ярким светом канделябра де Сюрси развернул королевское письмо. И, пока он читал, морщины на его лице обозначались все глубже.
Наконец, подняв глаза, он поманил к себе курьера, поблагодарил за труды и дал ему монету.
— Утром отправитесь в Лион, — приказал он, — отвезете королю мой ответ. Будьте готовы выехать без промедления.