Но Рыцарь снова кивнул:
– Ага. Что-то вроде этого.
– Рыцарь, ты же меня даже не знаешь.
Он взглянул на меня булавочными зрачками, и меня внезапно затошнило. Что бы я ни сделала, чтобы привлечь неразделенное внимание этого безрассудно жестокого, расистского ублюдка, я хотела бы вернуть это обратно.
Мы посидели какое-то время в неловком молчании, глядя на топографию нашего рабочего городка. Господи, мне нужна сигарета. Я решила выпрыгнуть из кузова и взять ее, но потом подумала, что лучше не буду ломать себе ноги, поэтому повернулась и проползла вдоль кузова к окну кабины. Я пролезла в окно всей верхней частью и дотянулась до своей сумочки возле пассажирской двери.
Сумочки. Одной. В единственном числе. Сумочка была, а рюкзака не было. Потому что он остался в машине Тони.
Черт побери!
Схватив сумочку, я решила потом позвонить Джульет и попросить ее захватить рюкзак в школу (и извиниться за случившееся… опять). Но, когда я уже вылезала, я увидела в пепельнице бумажник Рыцаря. Мгновенно решившись, я схватила черный кожаный предмет, раскрыла и уставилась на водительские права.
Рональд МакНайт. Среднего имени нет. День рождения семнадцатого сентября.
Через две недели у него день рождения.
– Ты там в порядке? – крикнул Рыцарь, и я быстро положила все на место.
– Ага, – отозвалась я, вылезая из окна в кузов. – Я просто сумку искала.
Снова сев рядом с ним, я начала рыться в своей бездонной сумке в поисках курева. Я вытащила пачку «Кэмел», сунула в рот сигарету и протянула пачку Рыцарю, пока сама искала зажигалку. Я была так увлечена поисками, что не заметила, как он протянул руку и схватил меня за подбородок.
Мое сердце вообще перестало биться – моя жизнь буквально висела в толстой, мозолистой руке Рыцаря, – когда он медленно поднял и повернул к себе мое лицо. У меня не было выбора, кроме как посмотреть ему в глаза, и, когда я это сделала, у меня в груди что-то шевельнулось. Что-то незнакомое и неприятное. Что-то, не принадлежащее мне. Похожее на… жалость.
Я смотрела в лицо Рыцаря и видела морщину у брови, опущенные уголки рта.
Это его одиночество, подумала я. Оно так велико, что я ощущаю его через руку.
И тут между нами вспыхнул оранжевый огонек, отчего я моргнула и отпрянула. Рыцарь снова нагнул мое лицо к огню и сказал:
– Такая красивая девушка никогда не должна прикуривать сама.
Облегченно улыбнувшись – что было довольно сложно, с учетом сигареты во рту и его здоровенной ручищи вокруг челюсти, – я приняла предложение. Подкурив мою сигарету, Рыцарь закурил свою и убрал старомодную зажигалку «Зиппо» обратно в карман.
– Она тебе тоже досталась от дедушки? – спросила я.
Выпустив клуб дыма и не вынимая сигареты изо рта, Рыцарь ответил:
– А ты довольно умная, Панк.
Я подумала, что он тоже чертовски умный. Пугающе. Холодный, расчетливый, очень наблюдательный.
Из тени подуло сильным ветром, и я задрожала, хотя воздух был еще теплым.
– Ты чего, реально мерзнешь? – Вот, я же говорю, наблюдательный. – Господи. Да ты посмотри на свои руки.
Мне и смотреть не надо было. Я и так знала, что они все в мурашках.
– Панк, я тебя уже спрашивал, и на этот раз я хочу услышать правду. Куда ты подевала свою куртку?
Я затянулась, выпустила дым в сторону и соврала:
– Я ее потеряла. Еще той весной. Но я куплю новую.
– Да? И когда же?
– Ну, как только накоплю денег и упрошу маму свозить меня в Литтл Файв.
Рыцарь выпрыгнул из кузова и скрылся где-то за машиной. Я слышала, как хлопнула дверца, а потом он появился с черной трикотажной толстовкой с капюшоном.
– На. Надевай. – Он сунул мне толстовку, и я развернула ее, чтобы посмотреть, пока он запрыгивал обратно в кузов.
– Что это значит? – спросила я, показывая на буквы на груди.
– Это значит, что к тебе не будут приставать.
– Нет, вот знак. Lonsdale. Что это?
– Это английская компания, выпускает экипировку для боксеров, – ответил Рыцарь. – Как Everlast.
– А-а. – Это было не так уж плохо. Я-то ожидала, что он сейчас скажет что-то типа «да здравствует Гитлер!» по-немецки.
Радуясь, что надпись не является эквивалентом свастики, я положила сигарету на борт кузова и натянула толстовку через голову, стараясь не разрушить прическу, на которую я еще утром убила тонну геля и сил.
Рукава были длинны сантиметров на двадцать, но хлопок был мягким и упоительно теплым, потому что весь день пролежал в нагретой машине. Я прижала руки к лицу и вдохнула. Пахло чистыми простынями, табаком и сладковатым, коричным одеколоном. Запах мне нравился.