Я обернулась и в полном обалдении уставилась на Рыцаря.
– Я… Но как ты?..
Рыцарь поднял половину рта в почти подобие улыбки и сказал:
– Когда я тебя высаживал в пятницу, я заметил, что его нет. Так я пошел и забрал его.
У меня похолодело в желудке.
– Ты пошел и забрал его? Что это значит?
– Это значит, что старую машину открыть – нефиг делать, – сказал он, пожимая плечами.
Мне хотелось одновременно обнять его и избить. Это, конечно, было очень здорово, но это самоубийство. Почему он считает, что может просто так прийти на территорию банды, избить их поставщика наркотиков, и это после того как изрезал капот его машины, а потом, спустя несколько часов, взломать эту самую машину без малейших последствий. Да, но последствия-то были, и это я теперь за них расплачивалась.
– Ты знаешь, они хотят тебя убить, – только и сказала я. Что сделано, то сделано. У меня был мой рюкзак, а Рыцарь был жив, и то, что я на него наору, ничего не изменит.
Отвернувшись, я расстегнула рюкзак, а там вместо книжек вдруг оказался сверток из блестящей зеленой ткани, который тут же начал вылезать поверх «молнии».
Я поглядела на Рыцаря, который никак не реагировал, и вытащила сверток. Он развернулся у меня в руках, и это оказалась куртка-бомбер в стиле милитари. У нее были ярко-оранжевая подкладка и кармашки на рукавах. И она была моего размера.
Прижав ее к себе, я повернулась к Рыцарю.
– Повернись, – скомандовал он, и я не рискнула спорить под его взглядом из жидкого дыма.
Я повернулась, и мамина кофта – про которую я с ужасом поняла, что она все еще была на мне, – сползла с моих плеч на пол. Я наблюдала за отражением в стеклянной двери выхода, как Рыцарь продел мои руки в гладкий, скользящий нейлон. При нашей разнице в размерах казалось, что он одевает малыша в школу. Скинхед. Это была картина, достойная самого чертова Нормана Роквелла.
Зрелище было душераздирающим, но почему-то вызвало у меня улыбку. Подняв глаза с наших отражений на ярко-розовые и оранжевые перья облаков в утреннем небе, я наконец почувствовала, как на меня снизошло смирение, которое я тщетно искала все утро.
Я была рада, что Рыцарь жив.
Даже если это обойдется мне в сотню в месяц.
Тяжелые руки легли мне на плечи.
– Не могу поверить, что тебе как раз. Я знаю, что ты крошка, но, блин, Панк. Я носил эту штуку в младших классах. – И он рассмеялся. Смех был тихим, низким, совсем не похожим на кашель.
Я обернулась и не узнала парня перед собой. У него были белые, ровные, ослепительные зубы. Слегка задранный кончик носа был просто милым. И глаза – ярко-голубые, окаймленные километрами густых светлых ресниц и прижмуренные от смеха – напомнили мне витраж в церкви, изображающий архангела Гавриила.
Очевидно, просто никто никогда не видел улыбки этого парня, потому что если бы видели, то сделали бы все, чтобы заставить его улыбаться снова.
Я почувствовала, как мое лицо расплывается в широкой ответной улыбке. Я не хотела, но ничего не могла с этим поделать.
– Это мне? – спросила я.
Улыбка Рыцаря сжалась в ухмылку:
– Ну, я же не хочу, чтоб ты заразила меня СПИДом, а?
Господи. Он что, флиртует со мной?
Черт, что же делать?
Я не могу это надеть. Что подумает Ланс? А Джульет???
Но я не могу обидеть Рыцаря, чтоб он убил меня из-за куртки.
ФУ-У!
Глубоко вздохнув, я поглядела на его меркнущую улыбку.
– Рыцарь, я прямо не знаю, что сказать. Это правда очень, очень мило с твоей стороны, но я… я не могу это взять.
– Какого хрена нет-то? – И все. Прекрасный золотой мальчик исчез. Рыцарь засунул руки в карманы и нахмурился. Скелетон вернулся.
– Рыцарь… Но моя лучшая подружка черная.
– И что?
– Ну… А это куртка скинхеда…
– Нет. Это летная куртка.
– Но она принадлежит скинхеду.
– Теперь она принадлежит панку.
Я оглядела его одежду в поисках каких-то проявлений расизма в поддержку своих аргументов. Свастика там или Железный крест, ну хоть что-то, но Рыцарь был чист до скрипа. На нем была узкая красная майка-поло, натянутая на мощной груди и заправленная в узкие джинсы. Джинсы держались на тонких белых подтяжках, а снизу были закатаны, демонстрируя его фирменные ботинки с красными шнурками. Ни символов. Ни знаков. Ничего.
Я шумно сглотнула и задала ему вопрос на миллион долларов, приготовившись на случай, если вместо ответа он двинет мне кулаком в лицо:
– Рыцарь, но ты же неонаци, верно? Ну, в смысле, я не знаю деталей, но разве ты не за власть белых, ККК и всякое такое?
Потому что, если это так, мы не сможем дружить. А если мы не сможем дружить, мне придется сменить шкафчик. И школу. И личность.