Только когда мы уже ехали по 101 шоссе на север, в сторону Сан-Франциско, я действительно осознала это.
Я дома. Моё сердце неожиданно подскочило к горлу.
Когда я в последний раз находилась здесь, я была человеком. Мама была жива. У Джона были все пальцы на руках. У Касс были все пальцы на ногах. Её лицо не уродовал кошмарный шрам, которым наградил её Териан.
Через внутренние стенные панели, связанные с камерами снаружи грузовика, я смотрела, как мимо проносятся пейзажи. Я невольно чувствовала себя пришельцем, которого транспортировали обратно в родной мир, и который теперь ничего не узнает.
Я знала, что отчасти дело во мне. Я изменилась так сильно, что уже перестала это отслеживать.
Отчасти я видела это на лицах своих друзей и семьи на свадьбе, но взгляд на эти до-замирания-сердца-знакомый-но-незнакомый ландшафт обострил понимание этого.
Здешние места тоже изменились.
Поначалу меня поразило полное отсутствие трафика.
Глядя поверх ограждений шоссе, я видела ряды пустовавших зданий там, где некогда коридорные города практически прижимались к шоссе с обеих сторон. Здания по-прежнему стояли там, так что перемена поначалу казалась незначительной.
Ещё через несколько минут я осознала, что ни одна машина не проехала по тем улицам, что я мельком видела. Единственные транспортные средства, которые я заметила, были либо серьёзно повреждены, либо стояли на кирпичах.
Все магазины и заправки казались заброшенными и заколоченными.
Никаких стаек детей не бродило по тротуарам, смеясь и болтая с друзьями. Я не видела никого на велосипедах. Не было полицейских машин; я даже не заметила военных автомобилей. Никакие люди в деловых костюмах не входили и не выходили из стеклянных зданий. Никто не сидел в кафе, не входил и не выходил из ресторанов. Возле кафе на колёсах не было машин. Все грузовики с едой и киоски пропали или были заколочены. Я не видела голографической рекламы, и даже большинство билбордов казались выключенными. В некоторых местах тонкими струйками поднимался дым, очень далеко от баррикад шоссе, а ещё дальше небо патрулировали вертолёты.
Юми показала на реактивные самолёты, пронёсшиеся над равнинами справа от нас.
Ещё чаще мы видели полицейские и военные флаеры, патрулировавшие у земли — скорее всего, вооружённые и использующие сенсоры тепла.
В остальном местность выглядела по-настоящему мёртвой.
Занавески, безжизненно трепыхавшиеся на окнах, предоставляли единственное движение на протяжении многих миль. Горы мусора усеивали улицы, словно их оставили там недели назад, но никто их не забрал. Я видела сгоревшие витрины магазинов, сломанные гидранты. Робо-такси сидели посреди улицы, почернев от дыма, у них отсутствовали двери и колеса, лобовые стекла разбиты вдребезги.
Я читала отчёты и видела изменённые изображения. Мы с Джоном тщательно следили за развитием событий по новостным каналам; мы также несколько раз в день проверяли теневые каналы.
Я должна была быть готовой к этому.
Я знала, что на территориях вокруг зоны карантина ввели военное положение, и они оказались практически заброшенными. Сообщения о заражении из первых уст и детальные изображения больных людей по теневым каналам вызвали массовую панику ещё до того, как Национальная Гвардия, Федеральное Агентство по Чрезвычайным Обстоятельствам и СКАРБ оцепили территорию. Насилие, мародёрство и хаос, возникшие в результате этой паники, прогнали ещё больше народа, особенно когда местные правоохранительные органы ушли оттуда и начали полагаться на флаеры и военные отряды реагирования для контроля оставшегося населения.
Почему-то видеть это по каналам и видеть это сейчас оказалось совершенно разными вещами, хоть я и смотрела через камеры грузовика. Никакие аватарные версии ландшафта не искажали изображение, так что во многом дело было в этом. Но подозреваю, сыграло и то, что между мной и этим видом находилось лишь несколько слоёв металла и органики.
Такое чувство, будто район Саут-Бэй превратился в группу сгоревших городов-призраков, тянувшихся один за другим пятьдесят миль кряду. Поскольку я не бывала здесь почти четыре года, мне казалось, будто это случилось за одну ночь.