София замерла на секунду, потом резко встала.
— Мне все это надоело, — бросила она и вышла, хлопнув дверью. Я остался один в небольшой комнате с глухими серыми стенами.
Прошло минут двадцать, прежде чем она вернулась. На этот раз не одна, а с двумя охранниками и немолодым мужчиной в простых темных брюках и светлой рубашке, с металлическим кейсом в руках. Я напрягся. Такие кейсы в ЦИРе никогда не сулили ничего хорошего.
Охрана заперла двери изнутри.
— Последний шанс, Монгол, — голос Софии зазвенел металлом. — Говори сейчас, или я достану из тебя информацию другими методами.
Человек с кейсом поставил свою ношу на стол и щелкнул замками. Внутри блеснули шприцы с мутноватой жидкостью и странное устройство с электродами.
— На случай, если ты не знаешь — это нейросканирующий интерфейс, — заявила красногубая дура. — Вещь болезненная и оставляющая… скажем так, последствия. И никто не придет к тебе на помощь, потому как стены здесь звуконепроницаемые. Выбор за тобой, — он взяла шприц, медленно сняла защитный колпачок. — Правда сейчас или правда через боль.
Я стиснул зубы.
Эта сука правда не понимает, к чему сейчас меня толкает?
Никакую хрень, само собой, я себе колоть не позволю. И говорить ничего не стану, потому что все то, что я знаю — оно не для такой маленькой головы, как у нее. И готов дать руку на отсечение — Данилевский не давал ей санкций на подобные действия. Потому что он-то как раз хорошо представляет себе, на что я способен. Даже если бы прислуживал Белой Короне, что само по себе было довольно трудно представить, то ни за что не одобрил бы весь этот инквизиторский бред и обставил бы дело совсем по-другому.
С другой стороны, если я сейчас прибью кого-нибудь из охранников или саму эту дуру, обратного пути уже не будет. Данилевский определенно не спустит мне убийства своих сотрудников. Скорее всего, даже разбираться не захочет в причинах, ему будет достаточно того, что я положил своих.
Человек, которого я хотел бы видеть своим другом, станет врагом. Причем лютым. Потому что происходящее здесь и сейчас он воспримет как личное предательство. И это понятно. Я бы тоже так воспринял. В некоторых вопросах мы с ним очень похожи.
И мне останется только один путь — в бега.
А Данилевский будет следовать за мной по пятам. И уничтожать все, к чему я прикасаюсь и что мне дорого.
По крайней мере, на его месте я бы сделал именно так.
Я поднял на Софию внимательный взгляд, пытаясь прочитать в ее блестящих глазах то, о чем она думает.
Но то ли в ее черепной коробке мыслительный процесс был временно приостановлен, то ли его напрочь перекрывала победоносная радость.
Она смотрела на меня, как на дождевого червя у своих ног.
— Ну так что? — снова спросила она меня. — Язык проглотил?
София кивком головы указала на меня охраннику справа, и тот, шагнув ко мне ближе, многозначительно ткнул в меня пистолетом.
Второй конвоир нервно поёрзал и отступил к запертой двери, поправляя кобуру на поясе. Человек с кейсом замер, будто боялся спугнуть момент. А София… София дышала ненавистью.
Ну что ж, поехали. И будь что будет.
Опережая время, я на максимальной скорости вырвал пистолет у конвоира — так быстро, что его пальцы щёлкнули по пустому воздуху, будто пытаясь поймать муху, подорвался со стула, хорошенько врезал парню коленом в пах. Смахнул со стола кейс с «нейроинтерфейсом» — так, что он полетел в стену. Медленно и плавно, будто в невесомости.
И приставил дуло к виску Софии.
Кейс с грохотом врезался в стену. Шприцы рассыпались по полу, как битое стекло после драки в баре. Обезоруженный охранник приглушенно вскрикнул, сложившись пополам.
— Вот вам и хилый перечень способностей, — сказал я, глядя в упор на Софию.
Женщина замерла. Буквально застыла, напряженно вытянув тонкую шею. Её губы дрогнули, но не от страха — от ярости.
— Ты…
— Я, — перебил я. — А теперь слушай внимательно, потому что повторять не буду. Ты позвонишь Данилевскому. Прямо сейчас. И скажешь, что твой «доблестный допрос» закончился тем, что Монгол взял тебя в заложники. И что, если он хочет получить ответы на свои вопросы — пусть приходит лично. А если нет…
Я наклонился к её уху и добавил шёпотом:
— … то, как сказала одна моя остроумная знакомая, на нашем с тобой могильном камне напишут, что мы жили счастливо и умерли в один день.