И тут до меня дошло: судя по всему, я не умер. Мертвые бредить не умеют.
С этой мыслью я проснулся окончательно.
Вокруг было тихо и сумеречно. На станции горела только дежурная лампа над входом, и в защитной колбе светилась золотая клякса рифта. Чей-то заливистый храп клокочущей волной то нарастал, то опадал в царящей вокруг тишине.
Я лежал на кушетке в одних штанах. Обрезки моей окровавленной одежды и ботинки валялись на полу. На моих руках и на груди алели широченные пластыри экстренной помощи, но боли от ран я почему-то не чувствовал. Только легкое жжение в груди и ватную невесомость во всем теле, как это бывает после стремительного снижения высокой температуры.
Я сел на кушетке.
Потрогал повязку на груди.
Вообще не больно. Осторожно отклеил край и заглянул под нее.
И с удивлением обнаружил на месте раны глубокий свежий шрам.
Ничего себе! Я озадаченно хмыкнул.
Вернул пластырь обратно. Поднялся с кушетки и тут же схватился за ее край, чтобы не упасть, потому что закружилась голова.
Постоял немного. Потер затылок и шею. Вроде нормально.
Сунув ноги в ботинки, я бесшумно прошел мимо спящих в кресле Давида Георгиевича и Женьки, завернутой в мягкий клетчатый плед. Егор спал чуть дальше на диване — это он своим храпом сотрясал стены. Возле него на походном матрасе спал кто-то еще, уткнувшись лицом в надувную подушку — неверное, потому что прямо на это спальное место падала тонкая полоска яркого света из хранилища.
Я вошел внутрь местной сокровищницы, тщательно прикрыв за собой дверь.
На столе для сборов стояла открытая упаковка баночного пива. А сбоку от шкафа с оружием была приоткрыта еще одна дверь, которую я в прошлый раз здесь не заметил.
Сунувшись в нее, я увидел узкий лаз наверх и железную лестницу. И почувствовал свежий, бодрящий запах ночи.
Цепляясь за перекладины, я, не торопясь поднялся наверх и очутился в небольшом бетонном кармане под открытым небом.
А на полу прямо на своем дорогущем пиджаке сидел Данилевский, упираясь ногами в лаковых туфлях о край низкого бортика. Вместо перепачканной моей кровью рубашки на нем была какая-то другая, темная, наброшенная на голое тело. В руках у Яна была банка пива. Где-то на отдалении внизу маячили тени охраны, а вокруг простиралась пустошь, накрытая низким черно-серым небом с зеленоватым свечением.
При виде меня Ян опустил ноги. Подвинулся, молча поделившись местом на пиджаке.
Я сел рядом. Прислонился спиной к прохладной бетонной стене.
Мне было странно сидеть вот так рядом с ним. В сумерках, на полу, касаясь плечом его плеча.
— Пива не хочешь? — усталым голосом спросил меня вдруг Данилевский. — Бурда, конечно. Но пить можно.
— Нет, — ответил я. — И так голова кругом идет.
— А, — понимающе кивнул он. — Ну да. Это скоро пройдет, если что.
И сделал большой глоток. Пиво с шипением влилось ему в рот, тонкие стенки банки хрустнули под пальцами.
— Я видел, что там под повязкой, — сказал я. — Хотел поблагодарить. Это ведь ты сделал?
Данилевский кивнул.
— Крутая способность. Наверное, потом сильный откат?..
— Терпимо, — уклончиво ответил Ян и влил в себя очередную порцию пива. И в этот раз оно так вкусно плеснулось в банке, что мне тоже захотелось.
— Я просто слышал, как твой Георгиевич протестовал, — сказал я.
— А, это, — отозвался он. — Там другая причина. Незадокументированная способность категории S. Уголовно наказуемое деяние.
Я присвистнул. Думая о своем, почесал затылок.
— Ничего себе. И сильно наказуемое?
— Как минимум — уничтоженной репутацией.
— А почему ты ее… не задокументировал?
— Потому что получил незаконным путем через превышение должностных полномочий, — без обиняков ответил Данилевский, как будто речь шла о чем-то простом и обыденном. — Официально рифт считался непроходным, был заморожен и находился на балансе одной серьезной компании. А я смог в него войти и выйти. Такие дела.
Он повернулся ко мне. Зеленоватое свечение местного неба делало его звериные глаза вполне человеческими, виноградного цвета.
— Ну а ты? Расскажешь, что произошло в рифте? Или тоже начнешь юлить и врать, как твои товарищи? Они мне оба так и не сумели ответить, откуда взялся меч, и кто тебя ранил. Этот твой бородатый вообще тот еще кадр. Думал, задушу.
Я тихо рассмеялся.
— Ну, судя по тому, как он там сейчас громогласно храпит, все-таки не задушил.
— Нет. Сначала сгоряча хотел Давиду отдать, для глубокого психологического обследования. Но потом передумал. Решил дождаться тебя.