В нее-то я и ткнул Волмаком.
— Действуйте, доктор. Или сейчас рядом ляжете.
Тётка еще сильней затряслась, но сразу же несколько раз нервно
кивнула. Она подошла к столу с хирургическими инструментами, взяла какой-то зажим с кольцами и беспомощным взглядом окинула своих сослуживцев.
— Но… мне потребуется помощь, чтобы придержать ему голову!..
Остальные медики, бледные как смерть, сразу же засуетились вокруг стола, где лежал пациент с подсаженным оком Минервы. Я не спускал с них глаз, ствол Волмака плавно скользил от одного белого халата к другому.
— Брат Монгол тоже знает, почему красный камень называется «оком»? — раздался у меня из-за спины недоверчивый голос Крестоносца.
Я обернулся.
Великан стоял позади меня. Вид у него был, конечно, чудовищный, но хуже всего было то, как он смотрел на меня — будто пытался взглядом проникнуть прямо в мой мозг. Или в душу.
— Я ходил в Золотое Руно, — без обиняков напрямую сказал я ему, чтобы сразу сломать моментально возникший между нами лед недоверия.
Брови Крестоносца изумленно приподнялись.
— Но тогда ты должен знать… — он сделал неприметное движение рукой. Хирургические инструменты с лязгом улетели на пол. Одного из молодых сотрудников, попавшегося на пути невидимой волны, с силой отшвырнуло в сторону и впечатало в стену. Раздался хруст, и бьющийся на каменном столе бедняга с червем в глазу вдруг резко пронзительно вскрикнул — и осел. Голова безвольно повисла на сломанной шее с раздробленными позвонками. — … ты должен знать, что нет иного пути милосердия, кроме как прервать его муки.
Крестоносец стоял, как каменный идол, его глаза внимательно и цепко всматривались в меня. Вокруг царил хаос: один медик хрипел, размазывая по стене кровавые следы, другой бессмысленно ползал по полу, трясясь в истерике. Только хирургическая лампа продолжала гореть ровным светом, освещая мертвеца на столе с пустой глазницей, в которой на моих глазах начинало формироваться плотное красное око.
— Неужели все кончено с самого первого мгновения? — спросил я.
Крестоносец неопределенно качнул головой.
— С самого первого, может быть, и не кончено. Но со второго так точно, — ответил он.
Я еще раз окинул его взглядом. Тело великана медленно преображалось.
— А ты, я смотрю, остался при всех своих способностях?
— Семя, растущее в пустом теле — как каша без грибов или мяса, — мрачно усмехнулся тот.
— И для кого же вся эта кулинария? — обвёл я стволом лабораторию.
Крестоносец посмотрел на меня, как на идиота.
— Разве я похож на повара? — он указал рукой на женщину в белом халате, которая все еще держала в руке щипцы. — Лучше ее спроси. Я бы тоже хотел послушать.
— Согласен, — кивнул я.
Подошел к трупу, выцарапал из кровавой глазницы камень. Потом подошел к трясущейся дамочке, подтолкнул к стене и навис над ней с живым кристаллом в руках.
— Рассказывай.
Глаза докторши расширились от ужаса.
— Я не… Я не… — дрожащим голосом проговорила она, прижимая к груди руки с пинцетом.
— Говори!!! — рявкнул я. Поднял пистолет и выстрелил в самого молодого из медиков. Тот завизжал, как девчонка, схватившись за живот.
Женщина дернулась всем телом, рефлекторно закрывая голову руками.
— Я все скажу, умоляю, прекратите!!! — выкрикнула она.
— Так начинай.
— Я… Я все расскажу, что знаю. Только пожалуйста, уберите… Уберите ЭТО, — проговорила она, покосившись на кровавый кристалл в моей руке.
Я не удержался от усмешки.
Надо же. То есть вставлять ЭТО в чужие тела она могла, а видеть перед своей рожей до трясучки не может? Какая нежная нервная система, однако.
Я опустил руку.
— Меня наняли меньше года назад, — срывающимся голосом проговорила она, жалко сгорбившись и опасаясь поднять глаза. — Я… У меня двое маленьких детей… У меня не было выбора! У нас у всех не было выбора…
— Мне все это не интересно.
Я смотрел в ее тупое лицо, и до ломоты в мышцах хотел сделать ей больно. Так, чтобы эта сука кричала в десять раз громче, чем этот невезучий путешественник на своем столе.
А ведь я не был убийцей или палачом, и вообще никогда не считал себя жестоким.
До недавнего времени.
В какой момент для меня вдруг стало нормальным желать другому человеку даже не смерти, а боли?
И самое интересное — даже сейчас эта мысль никоим образом не взволновала меня. Не царапнула по живому, не озадачила. Она просто коснулась меня, как отвлеченное замечание. Констатация факта. Любопытное наблюдение. И не больше.