— Да нет, я просто не понимаю, зачем продавать замок?
— А, по-твоему, она способна выплатить долги? Содержать исторический объект в порядке? Ты что, ее не видел? Это же ходячее недоразумение! Одни пингвины в голове!
— Я так не думаю.
— Зато я думаю, что собственной грудью вскормил себе конкурента! — В ухо полились частые гудки.
От злости Люк чуть не выкинул аппаратик за борт. Но вовремя опомнился, отключил и сунул в карман.
— При чем здесь пингвины? — раздраженно пробормотал он. Так, надо быстро убираться отсюда, пока не вернулся этот невыносимый Жероньи. Я не собираюсь распивать с ним на своей яхте! Мерзавец! Назвать «ничего питьем» коньяк двадцатилетней выдержки! С гротом возиться некогда, сойдет стаксель. Это потом я поставлю грот и обязательно повешу спинакер. Замечательный, сине-бело-голубой…
Проклятье! Но ведь спинакер, как и все остальные паруса, купленные зимой не где-нибудь, а в самой Генуе — совершенно случайно Люк оказался там перед Рождеством, — лежит на заднем сиденье его «ягуара», а тот припаркован возле мастерской старого пустомели. Ладно, решил Люк, можно включить мотор. Он вздохнул. Ужасно, совсем не таким он видел в мечтах первый выход на «Глории»!
Люк спустился в трюм и никак не мог сразу сообразить в темноте, особенно темной после яркого солнца, где тут у него все включается. Проклятье, проклятье, проклятье!
— Эй, на «Глории»! Можно подняться?! Эй, капитан Люк!
Боже мой! Люк схватился за голову и тут же больно ушиб локоть обо что-то неясное в темноте — яхта внезапно качнулась, словно на нее с грохотом плюхнулся слон или даже динозавр.
— Это я! — В трюм из прямоугольника голубого неба заглядывала рожа Жероньи. — Решил осмотреться? Нравится?
— Где рубильник?
— Да вот же, сейчас покажу.
Владелец «Марсельской чайки», кряхтя, полез вниз по трапу. Яхту шатало, как при небольшом шторме. Проклятье, еще раз подумал Люк и поправил прядь.
— Насилу выпроводила этого прохвоста Реми, — пожаловалась Патрисия и добавила прежде, чем я успела подбежать к телефону: — Но я пока не стала бы общаться с Дюленами. Министерство культуры и так никуда не денется.
Я поморщилась и махнула на нее рукой.
— Слушаю вас, мсье Дюлен.
— Добрый день, госпожа баронесса. Счастлив вновь слышать ваш голос. Надеюсь, вы в добром здравии? Мой сын просто в восторге от вас! Вы произвели на него неизгладимое впечатление! Ваша образованность, ваши знания… — Фонтан-Дюлен забил.
— Тоже рада вас слышать, — сухо перебила я.
И вдруг подумала: а почему, собственно, мне не обрадоваться звонку старшего Дюлена? Он же его отец. Живой отец. А иметь живого отца, каким бы велеречивым занудой он ни был, все равно лучше, чем вообще никакого! И даже если речи папаши Дюлена — всего лишь вежливые и не особенно умные комплименты, мне-то все равно приятно, что я произвела на его сына впечатление. Я же не совсем идиотка, я же знаю, что произвела! Поэтому я продолжила совсем с другой интонацией:
— Ваш сын тоже производит самое благоприятное впечатление. И еще я хочу извиниться, мсье Дюлен, что при нашей с вами первой встрече была недостаточно вежлива.
— Помилуйте, госпожа баронесса! Вы излишне строги к себе. Вы — воплощение вежливости и такта! Совершенство! Я решился прислать к вам своего сына, поскольку молодому поколению следует учиться таким вещам. Часы, проведенные в вашем обществе, я надеялся, пойдут ему на пользу. Он еще очень молод, поэтому прошу простить его излишнюю восторженность. Мальчик впервые в замке. Надеюсь, он не посмел оскорбить ваши патриотические чувства, высказав предположение о иных претендентах, кроме Министерства культуры?
— Отчего же, мсье Дюлен. Ваш сын вполне тактично намекнул мне о японском миллионере. Вы бы остались вполне довольны его дипломатией. Но в связи с его отъездом я поняла, что наши с вами переговоры откладываются на неделю.
— То есть вы пока не приняли окончательного решения?
— Потерпите неделю, мсье Дюлен.
— Конечно, мадемуазель де Бельшют! Что изменится за неделю? Тем более что вы так договорились с моим мальчиком.
— Знаете, мсье Дюлен, я не могу относиться к вашему сыну, как к мальчику. Мне показалось, я несколько моложе.
— Ах, госпожа баронесса! Несомненно, вы юны, как сама весна! Но я же отец, для меня сын — всегда ребенок! Мне очень лестно слышать ваши похвалы в его адрес! Вы так порадовали старое отцовское сердце! — И так далее, и тому подобное.
— А ты не безнадежна, Нана, — похвалила меня Патрисия, когда я через четверть часа вернула на рычаги уставшую от словоизвержений Фонтана-Дюлена трубку. — Я так боялась, что ты сболтнешь ему про наши с тобой планы.